— Где вы были? — резко спросила Франсуаза, в чьем тоне еще мгновение назад слышался страх, а теперь зазвенел металл.
Люк выпрямился.
— Вижу, моя дорогая, вы уже пришли в себя, — его глаза сощурились, и он подобрался, как зверь перед прыжком.
— Вы не ответили, — Франсуаза впилась в него взглядом.
— Я был с мадемуазель д'Арсе, — он оперся локтем о каминную полку и мечтательно улыбнулся. На миг черты его лица преобразились, приобретя несвойственную им мягкость. Франсуаза ни разу не видела его таким. Насмешливым, безразличным, полным страсти или гнева — да, но… влюбленным? Ибо этот взгляд, эту улыбку ни с чем нельзя было спутать.
— И вы так спокойно об этом говорите? — прошипела Франсуаза, сердце которой перевернулось в груди от жгучей ревности. Она презирала сама себя за это чувство, но совладать с ним была не в силах. — Мерзавец!
— Обстоятельства сложились таким образом, что мне пришлось взять на себя ответственность за ее дальнейшую судьбу, — Люк устремил взгляд куда-то поверх головы супруги, приведя ее этим в неописуемый гнев. Его голос она слышала, как в тумане, а он тем временем продолжал: — Я никогда не обманывал вас, Франсуаза, не собираюсь делать этого и сейчас. Вы — моя жена и заслуживаете узнать всю правду из первых уст, а не из пересудов света, — Люк взглянул на нее. — Я сегодня многое переосмыслил, многое понял и пришел к выводу, что само Провидение вмешалось в наши судьбы и ускорило неизбежное.
— Вы богохульствуете, — придушенным шепотом произнесла Франсуаза. — Не впутывайте Господа нашего в ваши нечестивые дела!
— Разве любовь противоречит заповедям Божьим? — он удивленно посмотрел на нее. — Разве забота о ближнем — не наш христианский долг?
— О, вам так идет рассуждать о нравственности и морали! — молодая женщина язвительно рассмеялась. — Нарушив все заповеди, что даровал нам Господь, вы вдруг заговорили о любви к ближнему, подразумевая, видимо, удовлетворение вашей похоти, ведь ни на что другое вы неспособны!
— Я поклялся себе, что буду терпелив с вами, сударыня, — Люк склонился к ней, и по лицу его скользнула тень. — Это мой долг перед вами, как перед моей супругой, но, видит Бог, вы вынуждаете меня вести себя с вами грубо.
— Вы отвратительны мне в своем лицемерии! — Франсуаза стала нервно ходить по комнате. — Что подобный человек, как вы, может знать о любви и долге? Я достаточно пожила с вами, чтобы хорошо вас узнать. Вы — чудовище, для которого нет ничего святого, чья жизнь — череда грехов и безнравственных удовольствий, и даже ваш ум, которым многие восхищаются, не от Бога, а от Дьявола, ибо он измысливает только невообразимые гнусности! — по мере того, как она говорила, на лице Люка все явственнее проступала сардоническая улыбка, которая делала его похожим на Мефистофеля, а черные глаза, в которых отражалось пламя камина, лишь подчеркивали это пугающее сходство. — О, как бы я желала никогда больше не видеть вас, не ступать с вами по одной земле и не вдыхать воздух, оскверненный вашим нечестивым дыханием!
— Так почему же вы так упорно продолжаете удерживать меня рядом с собой? — его голос внезапно стал проникновенным, и в нем появились бархатистые нотки, словно он желал очаровать ее. — Почему так отчаянно ревнуете, раз я вам настолько неприятен? Не потому ли, что женщин со времен Евы привлекает зло?
Франсуаза отшатнулась от него, дрожа от страха и ярости одновременно, и выкрикнула:
— Упаси меня Бог от желания быть с вами!
— Тогда, возможно, нам лучше расстаться? — неожиданно мирно осведомился граф. — Я ни в чем не буду ограничивать вашу свободу — вы можете оставаться в Париже, жить в этом доме, получать более, чем достаточное содержание. Disrumpamus vincula eorum et proiciamus a nobis iugum ipsorum**, — процитировал он Священное писание с видом проповедника на кафедре. — Что еще? Ах, да! — Люк со значением посмотрел на ее талию, затянутую в корсет. — Если дитя, которое вы носите, действительно мое, то я заберу его в Лангедок, чтобы воспитать, как наследника графов Тулузских. Я не желаю, — с нажимом произнес он, — чтобы в нем было хоть что-то от Мортемаров с их непомерной гордыней, лживостью и тщеславием.
— Вы не получите этого ребенка, — она инстинктивным жестом прижала руки к животу. — Ни вы, ни ваша пуатевенская дрянь и близко не подойдут к моему сыну!
— Это не обсуждается, Франсуаза, — жестко проговорил граф, глядя ей прямо в глаза. — Вы избавитесь от меня навсегда, обещаю, но ребенок останется со мной. Я достаточно прожил с вами, — вернул он ей ее же недавнее оскорбление, — чтобы понять, что вас нисколько не привлекают радости материнства и что вы легко откажетесь от них, едва на горизонте забрезжит надежда на удовлетворение ваших непомерных амбиций. Несомненно, наш сын будет расти в одиночестве, всеми заброшенный, поскольку его мать будет слишком увлечена светом и теми удовольствиями, которые он может ей предоставить, чтобы заниматься воспитанием и образованием ненужного ей ребенка. Нет, — его глаза сверкнули негодованием, — я не прощу себе, если оставлю его под вашим покровительством. Это будет равносильно тому, чтобы обречь его на верную смерть, — Люк немного помолчал, а потом чуть мягче добавил: — Вы со временем сами поймете, что так будет лучше для всех.