Утолив первый голод, граф натолкнулся на вопросительный взгляд друга.
— У тебя все в порядке? — Жерар кивнул на рассеченный камзол Люка и окровавленные лоскуты рубахи, проглядывающие сквозь прореху. — Очередная дуэль? — он тихонько рассмеялся.
— Если считать уличную драку с двумя головорезами, которые напали на юную девушку под покровом ночи с целью ограбления, а может, чего и похуже, дуэлью — то да, — усмехнулся де Валанс, с аппетитом уплетая суфле из щуки.
Палерак громко расхохотался.
— Надеюсь, красотка тебя отблагодарила за такое горячее участие в ее судьбе?
Граф промолчал. Взгляд его, внезапно потемневший, устремился к оконному проему, за которым чернел величественный силуэт собора Нотр-Дам де Пари.
Жерар, словно не замечая его настроения, хлопнул друга по плечу.
— Неужели неудача? У мэтра любовных искусств? Да она должна локти себе кусать, что не пригласила тебя к себе на часок… А может, и на всю ночь, — он шутливо подмигнул.
— Я отвез ее в безопасное место и откланялся, — нехотя произнес де Валанс, поднося к губам бокал с вином, и одним махом осушил его. — Что я был бы за рыцарь, — криво улыбнулся он, ставя опустошенный кубок на стол, — если бы за спасение дамы требовал награду?
— Это тост! — воскликнул Палерак и тотчас же наполнил бокалы снова. — До дна!
Неизвестно, что повлияло на графа — выпитое вино, бесподобное суфле из щуки, жар от камина, жизнерадостность друга или все вместе взятое, но он вдруг произнес:
— Я решил расстаться с Франсуазой.
Изумление Жерара, повисшее в воздухе, можно было есть ложкой.
— Ты серьезно? — наконец выдавил из себя он. Невероятно!
— Серьезнее не бывает. Я уже поговорил с ней, — Люк снова пригубил вино.
— И что она?
— Если честно, то мне все равно, — граф стиснул ножку бокала до боли в пальцах. — Жить с ней под одной крышей выше моих сил.
— Братство Святого Причастия сживет тебя со свету, — озабоченно проговорил Палерак. — Да и архиепископ Тулузский будет вне себя. И как ты уладишь этот неслыханный скандал с ее отцом?
— Да мне плевать! — взорвался вдруг де Валанс. — Пусть все они катятся к Дьяволу! Моя жизнь принадлежит только мне, и я не хочу прожить ее рядом с ненавистной мне женщиной!
— Получить развод непросто, — подпер рукой щеку толстяк.
— Мне будет достаточно раздельного проживания, — отрывисто бросил Люк. — Пускай остается здесь, в Париже, а я уеду в Тулузу.
— Ты уверен, что не погорячился? — покачал головой Жерар. — Твоя жена так красива, умна, она умеет вести себя в обществе, у ее родни огромные связи. И она, как мне кажется, искренне любит тебя.
Граф саркастически усмехнулся.
— Да, и именно поэтому упрятала в Консьержери! Истинно благочестивая и любящая супруга! Ведь это она сообщила маршалу де Тюренну о месте и времени нашей дуэли с Монтеспаном.
— Не может быть! — Палерак даже подпрыгнул от возбуждения. — Зачем ей это было нужно?
— Она сказала, что боялась за меня… Лживая дрянь, — голос де Валанса звенел от ярости.
Жерар посчитал наиболее разумным промолчать. Встревать в размолвку супругов ему не хотелось — кто знает, что там произошло между ними, и какова доля правды в словах друга. Франсуаза де Валанс казалась ему божеством, сошедшим прямиком с Олимпа, невероятно красивая и величественная, и если бы ему выпала неслыханная удача стать ее мужем, он бы разбился в пыль у ее ног за один только благосклонный взгляд синих глаз этой богини. Как можно не любить ее, воплощенный идеал женщины, и желать с ней расстаться?! Нет, Люк сейчас говорит не всерьез. Он просто выпил лишнего и, скорее всего, завтра уже пожалеет об этих опрометчивых словах. Поэтому Палерак осторожно, тщательно подбирая выражения, проговорил:
— Обычно о раздельном проживании задумываются после того, как обзаводятся… наследниками. Разве не это главное предназначение супружества? — де Валанс неопределенно мотнул головой, но ничего не ответил, и Жерар продолжил: — Возможно, именно в этом причина ваших разногласий? Женщины всегда становятся спокойнее и покладистее, когда Бог награждает их счастьем материнства.
Граф опрокинул в себя еще один бокал с вином и со стуком поставил его на стол. Наследник… Когда он надумал жениться, ему было тридцать лет, и он уже несколько пресытился любовными похождениями. Он вовсе не ожидал открытий от того, что поначалу было для него всего лишь сделкой, коммерческим контрактом. Но, увидев Франсуазу, он был поражен ее красотой, грацией, умением держать себя, ее острым и быстрым умом — сейчас в это было сложно поверить, но он был влюблен в нее, гордился тем, что у него самая очаровательная жена в Лангедоке, а может, и во всей Франции. И когда он узнал о ее беременности, то был на седьмом небе от счастья. Тогда он верил, что их сыну суждено прославить его род, что он станет достойным потомком графов Тулузских и продолжателем традиций, которые попытался возродить под жарким солнцем Юга он, его отец, Люк де Валанс-д'Альбижуа. Но вот в Тулузу приехал король, и все мечты развеялись пеплом. Беременность Франсуаза переносила тяжело, и граф настаивал на том, чтобы она не участвовала в шумных празднествах, которые могли самым трагичным образом отразиться на её положении. Но жена пришла в ужас от одной мысли о том, что ей придётся пропустить визит его величества. «Король здесь, в Тулузе, а я его не увижу!», — рыдала Франсуаза, как неразумное избалованное дитя, и он, скрепя сердце, уступил. Бесконечные танцы, прогулки, игры завертели молодую графиню головокружительным хороводом, а ей непременно хотелось быть в центре событий, всегда рядом с королём… И он, наивный дурак, прозрел. Как оказалось, его жена никогда не принадлежала ему, в ее честолюбивой головке теснились совсем другие планы и устремления, нежели посвятить всю себя будущему материнству. Люк отчетливо увидел, как мало он значит для женщины, которую называет своей, как все, что ему дорого, она перечеркивает одним насмешливым взглядом сапфировых глаз, одной презрительной улыбкой, одним небрежным жестом. Его словно больше не существовало — все мысли Франсуазы занимал его величество Людовик Богоданный, его желания, его прихоти, и даже угроза выкидыша не удержала ее от той роковой конной прогулки. Тогда он потерял и своего наследника, и свою жену. Той, которую он вознес для себя на самый высокий пьедестал, больше не существовало. Осталась хитрая, изворотливая, лицемерная женщина, которая по какой-то нелепой прихоти Судьбы теперь носила его имя. Хотя при чем здесь Судьба? Ему некого было винить, кроме себя самого.