— Я вам не верю, — не очень уверенно произнесла Анженн, которая не могла так быстро погасить вспыхнувший в ней яростный порыв. Внутри нее все клокотало, требуя выхода, а досада на себя за то, что она устроила безобразную сцену графу де Валансу, не разобравшись, что к чему, лишь подливала масла в огонь. — Отпустите меня немедленно!
— Не раньше, чем вы придете в себя, моя радость, — ровный голос Люка вместо того, чтобы унять ее гнев, лишь еще сильнее распалил ее. Она вспомнила и вчерашний прием, и красивую даму, с которой он танцевал, и роскошную испанку, преследующую его, и ослепительную Франсуазу де Валанс-д'Альбижуа. А еще эта Тереза Дюпарк и ее ужасное платье… В этом нескончаемом хороводе женских лиц Анженн увидела и свое. Лишь одна из многих, игрушка, которая забавляет своей новизной. Как скоро он натешится ею и выкинет за ненадобностью?
Она отвела в сторону наполнившиеся слезами глаза и негромко проговорила:
— Я уже достаточно пришла в себя, чтобы понимать, как мало значу для вас, — Анженн перестала сопротивляться, и ее руки упали на колени. — Вы слишком избалованы женским вниманием, чтобы удовлетвориться любовью одной женщины, и лучше нам… расстаться сейчас — прежде, чем ваше охлаждение сделает меня столь же неприятной вам, как и многих до меня.
Она опустила голову, чтобы не видеть его лица, вопрошающего взгляда тёмных глаз, и вдруг почувствовала, как Люк с невыразимой нежностью прикоснулся губами к ее виску.
— Успокойтесь, любовь моя, — его голос был полон ласки. — Почему вы так недоверчивы? Почему ищете все новые причины, чтобы отдалиться от меня? — его рука, до этого до боли сжимавшая ее плечи, медленно скользнула вверх, легким движением прошлась вдоль шеи и, наконец, погрузилась в шелковистую мягкость золотистых локонов Анженн. — Разве посмел бы я обмануть вас, саму невинность и искренность? Или искать удовольствий с другими женщинами? Если вы думаете так, то плохо понимаете природу мужчины, — кончиками пальцев он ласкал ее склоненный затылок. — Когда он сражен болезнью любви, о которой говорят поэты и о которой так мало знают, то только обладание предметом своего желания может исцелить его. Все иное вызывает лишь отвращение. Вы стали моим горизонтом, моей грезой, множество тайн искусства любви, о которых я даже и не догадывался, открылись мне, — он прильнул губами к впадинке у основания ее шеи и еле слышно произнес: — Вам незачем ревновать меня, мой ангел, поскольку для меня не существует никого, кроме вас.
Анженн не смела поднять на него глаз, но чувствовала, как его прикосновения пробуждают в ней что-то новое, доселе неизведанное. Весь ее гнев куда-то испарился, и все подозрения в отношении графа теперь казались ей несусветной глупостью, и она ругала себя за свою несдержанность, которая выставила ее в самом глупом свете, как и вчера, когда она осыпала его нелепыми обвинениями. Его руки, его губы, его слова не лгали — Анженн чувствовала это, так почему же тогда она снова и снова, раз за разом пыталась выстроить между ними непреодолимую стену? Чего она боялась? Почему не могла довериться ему? Ведь достаточно было всего лишь прислушаться к голосу своего сердца, чтобы избавиться от ненужных сомнений: как было тогда, на приеме в Паради, когда она впервые заключил ее в свои объятия, как было вчера, когда она поведала ему о тайне, которую хранила много лет…
Граф де Валанс приподнял ее подбородок, чтобы заглянуть в глаза, на ресницах которых еще блестели одинокие слезинки, и она не отвела взгляда. Этот молчаливый диалог длился, казалось, целую вечность, пока Люк, наконец, не склонился к ее губам и не запечатлел на них легкий, как прикосновение крыльев бабочки, поцелуй. А потом еще один… И еще… Его губы стали настойчивее, и вот уже ее уста, побежденные, приоткрылись ему навстречу, горячее дыхание мужчины опалило ее и блаженным теплом разлилось по жилам. Где-то глубоко-глубоко внутри затрепетали таинственные струны, о существовании которых Анженн даже и не подозревала, по коже словно пробежало пламя, которое в один миг захватило все ее существо. Носочками ног она опиралась на ледяной пол, но сейчас он лишь приятно холодил ее пылающие ступни. Обнаженное колено, на котором лежала ладонь мужчины, покалывало, словно тысячей иголочек. «Что со мной?», — мелькнула в ее голове последняя здравая мысль, а потом она, как в омут с головой, нырнула в восхитительное блаженство, которое дарило ей его присутствие, тепло его объятий, нежность губ, трепещущих на ее губах, и то непоколебимое чувство уверенности в его любви к ней, в которую она так долго не смела поверить.