— Я подумал, что это и есть тот самый граф де Валанс, которого нам приказано арестовать, а потому, когда они распрощались, проследовал за ним, — четко отрапортовал гвардеец.
Александр одобрительно кивнул.
Дальше картина перестала быть такой радужной. Вскочив на подведенного к нему слугой черного жеребца, мужчина устремился в сторону Латинского квартала, где долго плутал между старинными, обветшалыми домами с остроконечными крышами, которые незыблемо стояли здесь уже много веков, хотя, казалось, могли развалиться от малейшего дуновения ветра. Провожатый следовал за ним, словно тень, но начал уже потихоньку выдыхаться, поскольку был пешим, и если бы не невероятная узость улиц, наполненных неуклюжими экипажами, разномастными торговцами, шумными студентами, нищими всех мастей и подмастерьями всех гильдий, он непременно упустил бы графа де Валанса из виду.
— Говорите по существу, — раздраженно перебил маркиз гвардейца.
— Он снова вернулся на набережную Турнель, — развел руками солдат.
«Видимо, опасался слежки и запутывал следы, — подумал Александр. — Значит, либо хотел увести преследователей от постоялого двора, чтобы Анна-Женевьева успела сбежать, либо не хотел привести хвост к месту, где ее спрятал».
— Дальше, — нетерпеливо мотнул головой генерал-полковник.
— А дальше он оставил коня на конюшне в «Серебряной башне» и поднялся в свою комнату.
— Это все?
— Да, мессир д'Амюре, я сразу же побежал сюда, чтобы доложить вам, — гвардеец вытянулся в струнку перед своим командиром.
Александр отпустил его движением руки. «Ну что за идиот», — раздосадованно подумал он о солдате. Граф де Валанс ловко обвел его вокруг пальца, заставив петлять за собой по Латинскому кварталу, а увидев, что его преследователь убрался восвояси, спокойно сбежал. Или нет? Нельзя было арестовать его раньше, чем он наведет их на место, где скрывается Анна-Женевьева, иначе из него потом слова будет не вытянуть, как бы не усердствовали дознаватели. Если он не побоялся ради этой девчонки ввязаться в столь опасное дело, то, вероятно, не побоится и отдать за неё свою жизнь.
Маркиз зашел в кабинет Люка де Валанс-д'Альбижуа, где несколько гвардейцев переворачивали вверх дном книжные шкафы и ящики бюро, и приказал двоим из них немедленно отправляться следить за постоялым двором, а особенно — за недавно приходившим сюда Жераром де Палераком, графом де Валансом и светловолосой девушкой с зелеными глазами, если они ее там обнаружат.
— За мужчинами следить, ничего не предпринимая, женщину схватить и доставить к господину де Мелёну, но тихо, без скандалов и стычек, — напутствовал он стражников. — А еще лучше — арестовать всех троих одновременно.
Когда гвардейцы вышли из комнаты, Александр подошел к стоящему у окна массивному секретеру из красного дерева. Крышка его была откинута, ящики выдвинуты, пачки бумаг в беспорядке валялись по всей поверхности вперемешку с драгоценностями из резной кипарисовой шкатулки, которую неосторожная рука одного из солдат смахнула на пол. В неярком свете февральского дня этот разгром выглядел удручающе, олицетворяя собой бренность бытия и эфемерность свободы. Старинный перстень с печаткой в виде геммы**, вырезанной на невероятно редком мраморном ониксе, который острый глаз маркиза, прекрасно разбирающегося в драгоценных камнях, не мог не оценить по достоинству, лежал на самом краю бюро, рискуя в любой момент свалиться вниз, прямо под ноги снующим по кабинету гвардейцам. Александр осторожно взял украшение и повертел его в пальцах, любуясь тонкой работой ювелира и переливами молочно-розовых оттенков камня, которые делали лицо девушки, изображенной на гемме, невероятно живым. Чем больше он всматривался в него, тем более знакомым оно ему казалось.
Этот нежный овал лица, широко распахнутые глаза, идеального рисунка губы, непокорную копну вьющихся волос он узнал бы из тысячи, черт бы их побрал! Злость на Анну-Женевьеву охватила Александра с такой неудержимой яростью, что в глазах у него потемнело, а в висках застучала кровь.
— Что ж, ты тоже станешь уликой, — пробормотал маркиз себе под нос и стиснул кольцо с такой силой, что хрупкая оправа жалобно хрустнула в его судорожно сжатом кулаке.