— Я постараюсь вести себя, как подобает, мессир де Валанс, — она в притворном смирении склонила голову и лукаво улыбнулась.
Он расхохотался.
— Клянусь честью, эта напускная покорность вызывает у меня большие сомнения. Каждый раз, когда я вижу подобное выражение на вашем милом личике, то ожидаю какой-нибудь неожиданной вспышки непредсказуемого характера моей лесной феи из Пуату, вроде той, что вы продемонстрировали мне не далее, чем час назад.
— Какие глупости! — возмутилась Анженн, но тут же осознав, что этим лишь подтвердила его слова, слегка покраснела, что сделало ее еще более очаровательной. — Я отдала свою судьбу в ваши руки и отныне ни в чем не буду вам перечить.
Граф в сомнении приподнял одну бровь.
— Мне хотелось бы вам верить, но я почти уверен, что вашего смирения хватит ровно до тех пор, пока вам в голову вновь не взбредет какая-нибудь фантазия, — он покачал головой, предупреждая готовые сорваться с ее губ возражения. — Нет-нет, не спорьте! Вы именно такой мне и нравитесь, — с этими словами он прильнул к ее устам нежным поцелуем…
— А, вы уже здесь! — дверь кареты широко распахнулась, впуская в уже ставший привычным глазам полумрак фиакра яркий дневной свет.
Люк, продолжая сжимать Анженн в своих объятиях, приложил ладонь к глазам, чтобы увидеть, кто прервал их уединение. Это был молодой человек среднего роста, внешне ничем не примечательный, в грубой холщовой рубахе и накинутом на плечи потертом камзоле будто с чужого плеча, небрежно подстриженными каштановыми волосами и густой челкой, свисавшей на темные глаза.
— Гурван?! — в голосе Анженн смешались удивление и радость.
Парень подался вперед, чтобы получше рассмотреть ее, потом перевел полный недоумения взгляд на графа де Валанса и обратно.
— Сестричка?.. — только и смог выдавить из себя он, когда Анженн, едва не упав с подножки кареты, бросилась ему на шею.
***
Гурван сел на скамью напротив них и положил на колени свои огрубевшие, перепачканные руки с въевшейся в кожу красной и синей красками, со следами кислот и солей, с мозолями от пестика, которым он с утра до вечера растирал в ступке свинцовый сурик, охру, оранжевый глет, прибавляя к ним масло или соляную кислоту.
Граф де Валанс рассматривал его со все возрастающим интересом, пытаясь отыскать в этих грубоватых чертах ремесленника следы благородного происхождения и сходство с его безупречно красивой сестрой. Чуть надутые губы, дерзко вздернутый нос, спокойный тяжеловатый подбородок… Удивительно, как он мог быть ее братом!
— Как же ты докатился до такой жизни? — с некоторой жалостью в голосе спросила Анженн, прервав затянувшееся молчание.
На лицо молодого человека набежала тень.
— Глупая! — сказал он, не церемонясь. — Если я до этого докатился, как ты изволила выразиться, то только потому, что сам того хотел. Я рассорился с отцом, поскольку он настаивал, чтобы я пошел в армию служить королю, и пригрозил, что иначе не даст мне ни гроша. Тогда я ушел из дома — побрел, как бродяга, пешком — и поступил в Париже учеником к художнику. Сейчас закончился срок моего ученичества, и я отправляюсь странствовать по Франции вместе с труппой господина Мольера. Им нужен декоратор, а мне — возможность путешествовать и познавать мир. Ну, а после я вернусь в Париж и куплю себе звание цехового мастера, — он с вызовом посмотрел на Люка, словно ожидая от него слов осуждения, но тот молчал. — Я стану знаменитым художником, я верю в это! Кто знает, может, мне поручат расписывать потолки Лувра!
— И ты изобразишь на них ад, вечный огонь и дьяволов со скорченными рожами, — фыркнула Анженн. — Или ты научился рисовать что-то еще с момента своего отъезда из Арсе? Помнится, нас с Аделин в дрожь бросало от твоих рисунков, а Полин и вовсе крестилась, когда ты демонстрировал ей Вельзевула, жарящего грешников на сковородке!
— Ну грех было не попугать вас, глупых гусынь, — он залился веселым смехом. — Но ты неправа, Анженн. Если мне посчастливится попасть ко двору, то я нарисую голубое небо с освещенными солнцем облаками, и среди них — короля во всем его великолепии на золотой колеснице, — в голосе молодого художника прозвучало благоговение.
Анженн с волнением вспомнила их общее детство, проведенное в Арсе. Гурван всегда был молчаливым и замкнутым. Не имея ни наставника дома, ни возможности учиться в коллеже, как их старшие братья Северн и Этьен, он вынужден был довольствоваться теми жалкими крохами познаний, которыми делились с ним деревенский учитель и кюре. Большую часть времени он проводил в одиночестве на чердаке, где растирал красный кошениль или месил разноцветную глину для своих странных композиций, которые он называл «картинами» или «живописью». И хотя Гурван рос таким же заброшенным ребенком, как и все дети барона д'Арсе, он часто упрекал Анженн в том, что она дикарка и не умеет вести себя, как подобает девочке из знатной семьи. Но разве ей было когда-нибудь дело до его наставлений?