— Это все от выпивки, Малыш, — по-дружески хлопнул его по плечу подошедший Лагранж.
— Может, тебе и приелись хорошенькие мордашки, а вот бедному поэту редко перепадает счастье ими любоваться, — парировал Клод. — Тереза, ты прекрасна, как первая распустившаяся весной роза! — он звонко расцеловал зардевшуюся актрису в обе щеки. — Арманда, детка, не смущайся, я не срываю нераскрывшиеся бутоны в чужих садах! — целомудренно чмокнув девушку в лобик, он мимоходом подмигнул смущенному Мольеру******. — Мадлен, — Клод положил голову на пышную грудь зрелой, но все еще очень привлекательной актрисы, — ты рано перешла на амплуа тетушек и матерей, я все еще вижу тебя в роли горячих любовниц, — она со смехом потрепала его по непокорным кудрям. — О, да у вас появилась новенькая, — он остановился напротив Анженн. Поставив на стол свою бутылку и небрежно прислонив к лавке гитару, поэт задумчиво постучал согнутым пальцем по нижней губе. — Хм, мне знакомо твое лицо… Мы не встречались раньше, прелестное создание?
Мужчина показался ей смутно знакомым, но она отрицательно покачала головой. Еще не хватало, чтобы Люк стал расспрашивать ее о столь сомнительном знакомстве!
— Где же я мог тебя видеть? — он все еще не сводил с нее внимательных глаз. — Не каждый день встретишь такое совершенство черт. Клянусь, Мадонна Рафаэля тебе и в подметки не годится! Что ты забыла в этом балагане? — Клод бесцеремонно взял ее руку и поднес к своим губам, жадно облобызав тонкое запястье. — Твое место на сцене Королевского театра, а может быть, и в постели самого короля, — он разразился заливистым смехом, который прервал спокойный голос графа де Валанса:
— Месье, я попросил бы вас придержать ваш длинный язык, пока его не укоротила моя шпага.
Клод медленно обернулся к нему и, прищурившись, протянул:
— Покровитель муз? Тогда все понятно… Нижайше прошу меня простить за мою дерзость, я не знал, что преступаю границы дозволенного, говоря правду.
Люк усмехнулся.
— Мадемуазель не актриса, она моя спутница, — со значением проговорил он. — Но соглашусь с вами, что Мадонна Рафаэля и впрямь лишь жалкая копия рядом с прекрасным оригиналом.
— У вас определенно отменный вкус к живописи, — кивнул поэт и взял в руки гитару. — Надеюсь, он будет чуть менее предвзят в отношении музыки, поскольку пою я отвратительно.
Ты будешь Музою дурною,
Коль из боязни высоты
Откажешься подняться ты
На башню Нотр-Дам со мною.
Согласна? Ну, тогда держись!
Вот мы почти и добрались.
Воспрянешь духом здесь мгновенно.
Мой бог! Какая благодать!
Ведь без очков конец Вселенной
Отсюда можно увидать.
А сколько диких сов и галок!
И гнезд не меньше, чем в лесу!
Вниз глянешь — человек внизу
Подобен мошке: мал и жалок.
Я вижу церкви и дома,
А флюгеров — так просто тьма,
Не сосчитаешь их на крышах…
И воздух здесь совсем иной,
И звери прячутся здесь в нишах,
Когда нисходит мрак ночной.
Поверить лишь теперь я смею,
Что так велик Париж, чей вид
Кого угодно удивит,
Клянусь чернильницей моею.
Неаполь, Лондон и Мадрид,
Рим, Вена, и Вальядолид,
И вся турецкая столица,
Да и другие города,
В его предместьях разместиться
Вполне могли бы без труда.*******
Закончив петь, он прижал рукой струны, гася последние звуки, и жалобно проговорил:
— Ну что, господа хорошие, заработал я себе на кусок хлеба с мясом? Или вы закидаете меня гнилыми яблоками?
— Определенно, заработал, присаживайся ко мне! — Гурван подпихнул к нему тарелку с недоеденным ягненком. — И не только на хлеб, но и на доброе вино! — он наполнил его бокал доверху.
— Это твой поклонник за все платит, красавица? — вполголоса сказал Клод, обращаясь к Анженн. — Если да, то я не буду распускать ни руки, ни язык, потому что это вино определенно стоит моего вынужденного воздержания в отношении твоей обворожительной персоны.
— Буду вам премного благодарна, сударь, — вздернула подбородок Анженн и скрестила руки на груди. Каков наглец!
Поэт подавился куском ягнятины и отчаянно закашлялся, с силой ударяя себя кулаком в грудь.
— Да ты… вы знатная дама, — наконец прохрипел он. — Кто бы мог подумать! Не буду даже спрашивать, каким ветром вас занесло сюда… — Клод вдруг замолчал, а потом его лицо озарила широкая улыбка. — Я вспомнил, где тебя видел!
И он негромко запел:
На ступенях Дворца
Сидит прекрасная дева
Лон-ла,
Сидит прекрасная дева!..
«Я — ветер. Ветер с окраины деревни Берри. Когда крестьяне косили сено, они скосили и меня…», — промелькнуло полузабытое воспоминание в голове Анженн. Да, вне всяких сомнений, это был он — первый мужчина в Париже, который в необычной, но весьма романтичной манере попытался завязать с ней знакомство неподалеку от Дворца правосудия.