***** Клод Ле Пти — в буквальном переводе его имя означает "Клод Малыш". Бродячий поэт, обошедший Испанию, Италию и Францию. Написал поэму "Смешной Париж", весьма неприятную для властей, как светских, так и духовных. Поэма распространялась тайно, в списках. По доносу Клод Ле Пти был арестован, обвинен в написании стихов, оскорбляющих нравственность, и сожжен публично в Париже на Гревской площади в 1662 году.
**** 20 февраля 1662 г. Арманда Бежар вышла замуж за Жана-Батиста Мольера, который был старше нее более, чем на 20 лет.
***** подлинные стихи Клода Ле Пти.
Александр. На тропе войны (продолжение).
— Были ли сегодня какие-нибудь заслуживающие внимания путники, покидающие Париж? — Александр равнодушно выслушивал доклад одного из стражников, несущих службу на воротах Сент-Антуан. Глупо было полагать, что граф де Валанс с Анной-Женевьевой воспользуются самой опасной дорогой, ведущей из города, но почему бы не проверить все варианты?
— Труппа актеров ехала в Шарон хоронить одного из своих товарищей, — сообщил солдат. — Ох и страшен же был покойник, не к ночи будет помянут — лицо длинное, худое, все синее, на руках пятна… А уж как вонял, — он поморщился и сплюнул на дорогу. — Помер он вроде бы на святую Агнессу от холеры, а директор их театра — Мольер, кажется, редкий болтун, доложу я вам! — никак не мог раздобыть разрешение на похороны. Ну вон труп и начал подгнивать — почитай, две недели со дня смерти прошло… Документы у них в порядке были, — поспешил добавить стражник, предвосхищая следующий вопрос маркиза. — Я сам лично все проверил, а Ансельм, — он мотнул головой в сторону своего напарника, — пересмотрел все их вещи.
— Не прятали они никого ни в сундуках, ни в повозках, — подтвердил второй стражник. — И все они представились, как должно, — он поскреб грязными толстыми пальцами щетину на щеке. — Правда, девка еще с ними была — наглая такая, страсть! Актрисы-то обычно покладистые, можно и за зад ущипнуть между делом, — он хохотнул и пригладил топорщащиеся в разные стороны усы. — А эта так меня отбрила, что я даже решил поначалу и вовсе завернуть их, чтобы осмотреть… хм… повнимательнее. Но потом уважил память покойника — чего ему в воротах торчать, да и, может, девка умом от горя тронулась.
— Как она выглядела? — напрягся маркиз.
— Красивая, — похотливо осклабился солдат. — Не такая грудастая, как малышка Дюпарк, что рядом с ней сидела, но подержаться было за что. Волосы под чепцом и капюшоном я не разглядел, но глаза у нее были зеленые, это точно. Первый раз такие увидел — как трава в лесу, ей-богу! Одета она была странно, не как актриса — те яркие тряпки любят, а у этой платье было почти как у монашки. Но, может, это в знак траура по умершему, — он на секунду задумался. — Хотя обе родственницы покойника его почему-то не надели… Может, он любовник ее был или муж?
— Да нет, — перебил его товарищ, — она с братом ехала, у него имя еще такое странное было — Конрам или Гундрам…
— Гурван? — Александр подался вперед. Не может быть! Он отлично запомнил обоих братьев Анны-Женевьевы — Северна и Гурвана, этих неопрятных деревенских увальней, которые всячески пытались вывести его из себя во время их с отцом недолгого визита в Арсе, когда они то ковыряли пальцами в носу, то скребли нечесаные головы, то желчно насмехались над своим столичным кузеном и его утонченными манерами, ярко контрастирующими с их провинциальными медвежьими повадками.
— Черт знает что, никто даже не подумал на последнем перегоне запастись свечами! Могли бы догадаться, что в этой глуши так называемые дворяне ничем не отличаются от своих голодранцев-вилланов. Вы хоть согрели мне воды для ванны?
— Я принес вам таз горячей воды с кухни, господин, - испуганно проблеял слуга, вполне обоснованно опасаясь хорошей трепки от своего молодого хозяина.
— Час от часу не легче. Мыться в тазу! К счастью, отец говорил, что у нас в Амюре есть две флорентийские ванные комнаты. Скорее бы уж добраться до них. Мне кажется, что вонь этого племени д'Арсе теперь будет преследовать меня вечно.
Спустившись вниз по винтовой лестнице, Александр нос к носу столкнулся со своей кузиной Анной-Женевьевой. Взъерошенная, в потрепанном платье, из которого она давным-давно выросла, с негодующим взглядом мерцающих в свете факела широко распахнутых глаз.