Он медленно протягивает руку и касается предмета, лежащего на ладони маркиза. Кольцо. Что за нелепость? Несколько долгих минут он рассматривает переданную ему вещь, пока, наконец, не осознает, что это тот самый перстень, который изготовил для него брат Анженн, Гурван, с ее профилем, искусно вырезанным на драгоценном ониксе. Только оправа почему-то сломана… Откуда оно у Александра д'Амюре? Ах, да, обыск в Паради. Зачем он его взял? Как улику против него, графа де Валанса? Или…
Люк выпрямился и посмотрел внимательным взглядом на стоящего перед ним маркиза. Так значит, и он тоже любил ее? Невероятно. Оказывается, и ледяное сердце способно на чувство… Зачем же, в таком случае, он отдал ему кольцо?.. Мысли с трудом ворочались у него в голове, захваченные одним страшным и неотвратимым знанием — Её больше нет! Граф повертел в пальцах бесполезную теперь безделушку, не способную заменить собой образ утраченной навсегда любви. Да, Александр д'Амюре прав, отныне это никому ненужный кусок камня. И Люк, размахнувшись, бросил кольцо в омут…
***
Лошади, везущие карету с арестантом, звонко прогарцевали сначала по набережной Мегиссери, а после по улице Сен-Жермен л’Окссеруа и остановились напротив тюрьмы Фор-л’Эвек. Граф, проведший несколько дней в полной темноте, поскольку окна экипажа были наглухо затянуты плотными черными занавесками, вышел наружу и сощурился, ослепленный ярким светом дня. Массивное четырехэтажное здание, стоящее между частными домами, распахнуло перед ним свои тяжелые, обитые железом двери. Недолго же он был на свободе…
Александр д'Амюре, передав начальнику тюрьмы, вышедшему им навстречу, все необходимые бумаги, ушел, отвесив Люку на прощание едва заметный поклон. Их недолгое знакомство закончилось здесь, в небольшом тюремном дворике, и жизненные пути, скрестившиеся на некоторое время столь неожиданным образом, разошлись навсегда. Граф де Валанс — уже в который раз! — с горечью подумал о том, что, не увези он Анженн тогда, с маскарада в Сен-Манде, все могло бы сложиться по-другому. Кузен девушки, оказавшийся, против всяких ожиданий, человеком чести, смог бы защитить ее от интриг Николя Фуке, и она не погибла бы от рук разбойников в Богом забытом Ньельском лесу. Если бы только он не был столь эгоистичен в своей любви, если бы смог отпустить ее, отдать другому, то она была бы сейчас жива… Изумрудные глаза Анженн — то веселые, то грустные, то загадочные, мерцающие, словно у лесной феи, то потемневшие, как бурный океан, полные гнева или волнения — преследовали Люка постоянно. Страшнее всего было видеть их остекленевшими, безжизненными, на обескровленном лице, обращенном к серому февральскому небу, которое единственное стало свидетелем ее кончины. Судьба лишила его возможности в последний раз посмотреть в них, прижать ее хрупкое, безвольное тело к своему разбитому сердцу, коснуться губами мраморного лба, тонких запястий… Холодный болотный омут стал ей саваном, а огромные дубы, окружающие место ее смерти — надгробным памятником. Все, что у него осталось — лишь прядь золотистых волос и те жуткие образы, что неотступно теснились в его голове, медленно и неотвратимо сводя с ума.
Проходя по длинным, мрачным коридорам тюрьмы, Люк равнодушно отметил, что того комфорта, что предоставил ему в свое время комендант Консьержери, здесь нет и в помине. Да его это и не волновало. Тот ад, что образовался у него внутри после смерти Анженн, был страшнее любых, даже самых ужасных условий. Более того, он, казалось, был даже рад им — тяжелый и спертый воздух тюрьмы, который уже через пять минут пребывания в Фор-л’Эвеке заставил его задыхаться, отвлекал от страданий, сжигавших заживо его душу. Конвоир открыл дверь под лестницей первого этажа, приглашая заключенного жестом спуститься в подвал, в узкую темную галерею, вдоль которой располагались сырые камеры без окон, по полу которых хлюпала ледяная вода.
— У меня нет распоряжения приковывать вас, сударь, как других узников, — проговорил комендант, нарушив долгое молчание. Граф поднял на него глаза, как будто только что заметил его присутствие. — Мне запрещено говорить с вами и пускать к вам посетителей. Условия вашего пребывания здесь были оговорены особо, — развел он руками, словно извиняясь. — Проходите, — мужчина указал на черный дверной провал, ведущий в камеру без единого предмета мебели, если не считать гнилой соломы на полу. — Вам принесут обед в пять.