Когда дверь закрылась, а в замке повернулся ключ, Люк снова очутился в темноте, только сейчас к ней добавились тошнотворные запахи и писк снующих под ногами крыс. Но со временем, когда глаза его привыкли, он различил маленькое отверстие у самого потолка, размером с кулак, через которое в камеру проникали воздух и свет.
— Что ж, склеп — самое подходящее место для живого мертвеца, — пробормотал он и тут же замолчал, оглушенный звуком собственного голоса.
На ощупь собрав с пола солому, Люк устроил себе некое подобие ложа в углу, где потолок был значительно ниже, чем в остальной камере, и где нельзя было вытянуться в полный рост. Присев на него и откинув голову на холодную каменную стену, он закрыл глаза и впервые за несколько дней заснул.
***
С этого дня его жизнь была заключена в этих четырех мрачных стенах, перезвоне колоколов находящейся неподалеку церкви Сен-Жермен-л’Осерруа и стуке оловянной миски о пол его узилища, возвещающей несколько раз в сутки о начале скудной тюремной трапезы. Люк не слышал никаких голосов, кроме собственного, не видел ни единого лица, за исключением стражника, приносившего ему пищу, а тусклый дневной свет, идущий из оконца под потолком, со временем стал казаться ему ослепляющим после долгих кромешных ночей одиночества. Он мерил шагами свою темницу вдоль и поперек бесчисленное количество раз, желая вымотать тело, воспроизводил в уме сложнейшие математические задачи, надеясь утомить разум, но едва сгущались сумерки, он снова и снова возвращался в тот полный ледяного ужаса день на болотах и погружался в непрекращающийся кошмар, длящийся до следующего утра. Сны тоже не приносили ему облегчения — в них Анженн вновь была живым непоседливым эльфом, раз за разом ускользающим из его объятий, и в миг, когда ему удавалось поймать этот блуждающий болотный огонек, она исчезала, а его руки обжигала холодом шелковая подкладка ее дорожной накидки, залитая черной кровью, которая тяжелыми каплями падала на землю, словно отсчитывая секунды до момента, когда он с хриплым криком проснется и в чернильной темноте своей камеры вновь увидит бездонный омут с медленно расходящимися кругами липкой болотной жижи…
Сколько продолжалась эта изощренная пытка? Он не мог точно сказать. Однажды ему показалось, что часы беспросветного ночного мрака, терзающего его не хуже орудий палача, как будто сократились, а когда в темнице стало чуть теплее, он предположил, что в Париж пришла весна. Вместе с ней в его сердце проникло чувство, похожее на светлую грусть — он наконец-то смог без острой пронизывающей боли прикоснуться к запретным для себя ранее воспоминаниям, которые воскрешали в его памяти образ погибшей возлюбленной. Он рассматривал россыпь осколков своей разбитой вдребезги любви отстраненно, как будто со стороны, уже не боясь порезаться об острые грани обнаженных до предела чувств, и в его голове вспыхивали и тут же угасали картины еще недавно такого прекрасного прошлого.
Он будто наяву чувствовал нежный запах цветов флердоранжа, запутавшихся в волосах Анженн, ощущал касания легких девичьих пальцев, слышал чуть запинающийся от волнения голос: «Рядом с вами я чувствую себя невероятно счастливой»… Прикрыв глаза, он наслаждался этими блаженными секундами спокойствия, словно чудом спасшийся из бурных морских вод утопающий, выброшенный на берег приливной волной. Единственное, чего он не смел сделать — это прижаться к ее губам поцелуем, как будто это могло разрушить то шаткое ощущение равновесия, которое ему с таким трудом удалось создать в своей душе. Как опытный канатоходец, он балансировал на самом краю пропасти, то и дело рискуя сорваться обратно в пугающую бездну своих прошлых мрачных видений… Нет, этого нельзя было допустить, иначе он сойдет с ума! Ему необходимо снова вернуться к жизни и начать все сначала, чего бы ему это ни стоило.
***
— Меня послал к вам преподобный Венсан де Поль, мессир де Валанс, — в камеру зашел молодой аббат с одинокой свечой, зажатой в худой руке, выглядывающей из слишком короткого рукава изношенной сутаны. — Сам он, к глубочайшему сожалению, не смог прийти, поскольку тяжелая болезнь приковала его к постели.
— Зачем? — еле выдавил из себя Люк, поскольку горло, почти онемевшее от долгого молчания, отказывалось произносить какие-либо звуки.
— Он возмущен теми несправедливыми обвинениями, которые выдвинули против вашей светлости, и пожелал поддержать вас молитвой и дружеским участием. Архиепископ Парижский, кардинал де Рец, посчитал это уместным, и потому я здесь. Мое имя отец Антуан, сын мой.