И действительно, словно желая компенсировать покойному все перенесенные унижения, торжественные мероприятия, посвященные его памяти, были безупречно величественны и изысканны. На церемонии присутствовали епископы Парижа, Сен-Бриё, Сен-Мало и Олерона вместе с герцогом Бофором и другими господами, большинство из которых состояли на службе у покойного герцога Орлеанского. Более того, здесь был и сам Людовик XIV в сопровождении многочисленной свиты, ради которого, собственно, Атенаис и явилась сегодня сюда вместе с Франсуазой Скаррон, полгода назад потерявшей своего калеку-мужа и теперь носившей по нему строгий траур. Две благочестивые вдовы — что могло быть более уместным на этом торжестве скорби?
Графиня де Валанс-д'Альбижуа окинула взглядом присутствующих, которые пришли выразить не столько уважение к памяти почившего дяди короля, сколько к его царственному племяннику, и натолкнулась глазами на невысокую, но ладную фигуру легкомысленного приятеля Люка де Валанса, Пегилена де Лозена, который часто бывал в их доме до ареста графа. Казалось, его нисколько не тронула недавняя казнь тулузского сеньора, некогда столь к нему благосклонного, которая состоялась всего несколько дней назад на Гревской площади. Сейчас он, окруженный компанией шумных друзей-гасконцев, среди которых был и маркиз де Монтеспан, горячо жестикулируя и даже не думая понижать голос, вещал на все аббатство, изредка заглушая даже голос священника, ведущего службу, о вещах, которые, видимо, занимали его много больше:
— Герцогиня Орлеанская ни разу не появилась в покоях герцога, когда он умирал, более того, она едва взглянула на него мертвого. Все, что ее интересовало — это ключи от шкафов, где была спрятана посуда, столовое серебро и все, что могло представлять хоть какую-то ценность, — Франсуаза, сидевшая около подруги и слышавшая все от первого до последнего слова, истово перекрестилась, возмущенная то ли бестактностью де Лозена, то ли бесстыдством герцогини. — Она забрала даже простыни с кровати Месье, — тем временем продолжал маркиз, — так что не знали, во что его завернуть. Пришлось побираться для принца, как для нищего. Госпожа де Рарэ единственная доказала преданность своему господину, найдя для него саван, — раздался дружный хохот его благодарных слушателей, которые, похоже, в красках представили, какие еще услуги, помимо этой, последней, оказывала благочестивая госпожа де Рарэ своему хозяину. — Да что там говорить, Месье и отпели с трудом. Каждый вечер двери закрывали, и священники оставляли тело в зале, уходя перед наступлением ночи. Днем, несмотря на сильнейший холод, никто не дал ни полена для отопления зала, никто не принес даже святой воды, — в голосе Пегилена отчетливо послышался едкий сарказм. — А теперь она заказывает ему поминальную мессу, достойную королей.
Его вопиюще безнравственный в данных обстоятельствах монолог прервал недовольный взгляд короля, заставивший маркиза в наигранном смирении склонить свою легкомысленную голову и на время укоротить непомерно длинный язык, и в церкви вновь воцарилась торжественная тишина.
— Возможно, этим она желает загладить свою вину, — еле слышно прошептала мадам Скаррон на ухо подруге, а ее тонкие, почти прозрачные руки судорожно сжали потертые деревянные четки.
— Она желает привлечь к себе внимание, не более того, — вполголоса ответила ей Атенаис. — Не приписывай ей качеств, которых у нее нет, моя дорогая.
— Какое лицемерие! — выдохнула в ужасе Франсуаза, на что графиня лишь улыбнулась краешком рта.
Ей ли не помнить, как Мадам объявилась в Париже в начале весны, хотя, согласно этикету, должна была, одетая в черное, оставаться в своей комнате в течение сорока дней и принимать соболезнования. Но герцогиня поставила себя выше этого обычая, который еще ни одна принцесса не позволяла себе нарушить, и смело покинула комнату через одиннадцать дней после смерти своего супруга. Она объявила всем, что намеревается взывать к милости короля, но вместо того, чтобы ехать в зашторенной карете, оставаясь незамеченной, она взяла экипаж, открывавший ее всем взглядам. Настолько открытый, что где бы она ни проезжала, каждый ее узнавал и кричал: «Это Мадам!». В парижских салонах были так поражены этой непристойностью, что даже перестали обсуждать громкий скандал, связанный с графом де Валансом, занимавший всех в то время.