— Что вам угодно, сударь? — резче, чем следовало, ответила Атенаис.
— Думаю, наш разговор стоит продолжить в более подходящем месте, — он понизил голос. — Вы же позволите мне навестить вас в вашем восхитительном отеле сегодня вечером, не правда ли?
— Ваша дерзость переходит всякие границы, месье, — процедила она со всем возможным презрением и отвернулась, недвусмысленно давая этому наглецу понять, что их разговор окончен.
Служба продолжалась, но до Атенаис едва ли доносились слова священника и голоса певчих с хоров. Маркиз де Монтеспан своими неуместными расспросами снова разбудил в ней воспоминания, от которых она желала как можно скорее избавиться. Перед ее мысленным взором замелькали одна за другой картины недавнего суда над графом де Валансом: низкие, давящие своды зала заседаний в тюрьме Фор-л’Эвек, старинные витражи с грозными, обвиняющими лицами святых на них, создававшие в и без того малоприятном месте зловещий полумрак, черные сутаны священников и монахов, перемешанные с красными мундирами гвардейцев, охранявших человека, которого обвиняли в чудовищных преступлениях…
На процессе, который начался 20 января 1661 года, граф не произнес ни слова — члены Епископского суда отдельно настояли на том, чтобы его судили, как бессловесного. Атенаис, которая пожелала присутствовать на заседании, была поражена тем, насколько Люк стал не похож на себя прежнего. Длинные спутанные волосы, обрамляющие изможденное лицо с ужасным шрамом на левой щеке, потрепанная одежда, невообразимая худоба — сейчас он и вправду выглядел, как настоящий колдун, какими их описывали легенды и сказания. А главное — его взгляд, прежде дерзкий и ироничный, теперь как будто угас, подобно пламени сгоревшей свечи, и был обращен внутрь себя.
Лишь единственный раз граф де Валанс позволил своим чувствам вырваться наружу, когда судьи вызвали в качестве свидетельницы обвинения Полин Гроссо д'Арсе. Жена прокурора, не стесняясь в выражениях, проклинала похитителя своей сестры:
— Анна-Женевьева умерла из-за вас, из-за вашего колдовства! Не настолько она была глупа, чтобы уехать с вами по доброй воле! — женщина захлебнулась словами и на мгновение замолчала, поскольку в этот момент Люк поднял на нее пронзительный взгляд своих черных глаз, в которых застыла мука, а лицо его исказилось судорогой, словно от невыносимой боли. — Горите в аду, приспешник Дьявола! — выкрикнула она, и по залу прокатился одобрительный гул, а граф, на мгновение обнаруживший свои истинные чувства, снова закрылся ото всех маской отстраненности.
Атенаис, которую, казалось бы, должны были обрадовать его страдания, едва не задохнулась от охватившей ее безудержной ярости. И после смерти эта девка не выпустила Люка из своих когтей! Мертвая, оскверненная, лишенная всего, даже последнего пристанища — она все равно смогла забрать с собой в бездонный болотный омут душу ее мужа, и сейчас здесь судили всего лишь тело, оболочку, в то время как его дух остался там, в лесах Пуату, где навсегда сгинула проклятая соперница. Какой же тогда был смысл в этом судилище?!..
Несколько раз глубоко вздохнув, чтобы вернуть себе самообладание, Атенаис, упрямо сжав губы, проговорила про себя:
— Ничего, главное, что он умрет… Умрет…
Через неделю она с каким-то извращенным наслаждением смотрела на полыхающий на Гревской площади огромный костер, в котором сгорали книги из библиотеки графа в Тулузе и Паради, и видела в глубине бушующего пламени высокую черную фигуру, привязанную к столбу, распадающуюся на сотни искр и исчезающую в свинцовом мареве парижского неба…
Месса подошла к концу. Король направился к выходу из часовни, сопровождаемый своей многочисленной свитой, среди которой Атенаис удалось разглядеть прекрасного, как античный бог, маркиза д'Амюре д'Эпана, недавно назначенного Grand veneur** королевской охоты. Он был одет в костюм глубокого синего цвета с большими пуговицами и золотой вышивкой, имитирующей цветочный узор. Манжеты его камзола были обшиты тончайшим лилльским кружевом***. В руках маркиз держал широкополую шляпу из плотного фетра, украшенную перьями страуса. Он был великолепен, и это подтверждали завистливые и восхищенные пересуды придворных, на которые он не обращал ни малейшего внимания. Гордая голова маркиза д'Амюре, увенчанная белоснежным париком-аллонжем с длинными локонами, спускавшимися на грудь и спину, склонилась в легком поклоне всего лишь раз, когда взгляд его светлых глаз остановился на мгновение на вдове графа де Валанса, замершей около мраморной чаши со святой водой, расположенной на выходе из собора.