— Это абсолютно невозможно, — твердо ответил юный монарх и, крепко сжав губы, непреклонно посмотрел на своего наставника, утопающего в шелковых подушках широкого, обитого темным бархатом кресла, кажущегося слишком огромным для его иссушенного болезнями тела. — В государстве может быть только одна власть — моя. И процесс над графом де Валанс-д'Альбижуа покажет всем моим подданным, как опасно забывать об этом.
— Этот дворянин может быть полезен короне, ваше величество, — Мазарини коснулся платком выступившей на висках испарины**. Даже густые румяна, тщательно нанесенные на пожелтевшее, как старый пергамент, лицо, не смогли скрыть его изможденный вид. Разговор давался ему нелегко. Он страдал целым букетом тяжелых заболеваний, страшно мучивших его: подагрой, язвами на ногах, невралгическими коликами. К тому же, постоянно напоминали о себе камни в почках, а болезнь легких часто давала отек, но дело, ради которого он позвал сегодня Людовика в свои покои, не терпело отлагательств.
— Граф Тулузский желал создать государство в государстве, — сурово отрезал король. — У меня есть неопровержимые доказательства того, что он, используя, как предлог, свои весьма спорные научные изыскания, принимал у себя чужестранцев — испанцев, германцев, англичан и еретиков из Швейцарии, и таким образом тайно подготавливал мятеж в Лангедоке. Не знаю, колдун он или нет, но, вне всяких сомнений, его стремление заключалось в том, чтобы властвовать над умами моих подданных с помощью денег и роскоши, — последнее слово он выплюнул, словно ядовитую змею. — Пусть его судьба послужит уроком для всех тех сеньоров, которые пытаются поднять голову. Посмотрим, сумеет ли он своим золотом подкупить судей, придет ли ему на помощь Сатана, — он поднялся со стула, на котором сидел, и выпрямился в полный рост. — Завтра же его дело передадут в Королевский суд, и даже самый последний нищий во Франции будет знать, что оно находится под моим личным контролем.
— Как докладчик Королевского совета и советник Тулузского парламента, граф де Валанс имеет право на то, чтобы его судил парламентский суд, а потому он может не признать правомочность суда, созванного вами, — мягко, отчего его итальянский акцент стал еще более заметен, проговорил кардинал. — Это создаст ненужный резонанс и подорвет ваш авторитет.
— Существует два правосудия: одно — когда решение принимают простые смертные, пусть даже они и знатного происхождения, и другое — когда решение принимает монарх, чья власть исходит от Бога, — Людовик надменно вздернул подбородок, а взгляд его преисполнился королевской горделивостью, словно сейчас он обращался не к своему крестному и воспитателю, а к мятежной французской аристократии, чей образ олицетворял для него непокорный граф Тулузский. — Отказавшись от назначенных мною судей, Люк де Валанс-д'Альбижуа автоматически докажет свою виновность.
— Или же продемонстрирует всем, что дворянин его ранга может не только противостоять вашему величеству, но и оспаривать королевские приказы, — увидев, как исказилось гневом лицо крестника, Мазарини поспешно добавил: — Уверен, что Епископский суд вынесет графу справедливый приговор, и вы, Людовик, потом сможете воспользоваться его решением так, как вам будет удобно.
Не в силах совладать с охватившим его негодованием, король, резко оттолкнув стул, на котором до этого сидел, начал мерить широкими шагами кабинет. Фалды его длинного, скроенного на военный манер камзола развевались позади него, как плащ военачальника на поле битвы.
— Меня удовлетворит только обвинительный приговор, — крылья фамильного носа Бурбонов хищно раздувались, а голос звенел от ярости, которую всколыхнули в нем слова наставника. — Граф Тулузский должен исчезнуть навсегда.
— Граф Тулузский — возможно, но стоит ли избавляться от Люка де Валанса? — Мазарини поднял руку в примиряющем жесте, пытаясь остановить безудержный поток королевского возмущения, забиравшего у него последние силы. — Неужели вас не интересует способ, с помощью которого этот сеньор нажил свое огромное состояние? Если вы завладеете этим секретом, сир, — перевел дух и перешел на доверительный тон кардинал, когда Людовик остановился напротив него, — то укрепите свою власть значительно сильнее, нежели этим спорным процессом. А граф, я уверен, охотно раскроет его вам в обмен на свое освобождение. К чему убивать его?
— Король не убивает мятежного вассала, а казнит его в назидание другим. Почему граф-изменник на королевской службе кажется вам такой хорошей идеей? — юный монарх тонко улыбнулся, но глаза его при этом нехорошо сузились, а лицо сделалось отчужденным и холодным, как застывшая маска. — Люк де Валанс-д'Альбижуа слишком заносчив и высокомерен для этого и посчитает оказанную ему высокую честь оскорбительным унижением. Не он ли во всеуслышание заявлял, что не нуждается в своем сюзерене и ничего не просит у него?