Вместе с Полин Анженн начала посещать Драгоценный дворец, за три пистоля записавшись в число его постоянных гостей.
Во Дворце собирался весь цвет Парижа: дамы среднего достатка, духовные лица, молодые ученые, провинциалы.
Афиша сулила заманчивые перспективы:
«Мы обещаем всего за три пистоля целых три месяца забавлять вас всяческими развлечениями, которые только может вообразить здравомыслящий человек.
По понедельникам и субботам: бал и комедия; подаются бесплатные лимонад и апельсины из Португалии.
По вторникам: концерт. Лютня, вокал, музыкальные инструменты.
По средам: лекция по философии.
По четвергам: чтение газет и новых пьес. Обсуждение.
По пятницам: любопытные теории. Обсуждение».
Чтобы дамы не тревожились по поводу позднего возвращения домой, организаторы предусмотрительно сообщали:
«Особам, которые заботятся о сохранности своих денег, драгоценностей и генуэзских кружев, мы предоставим надежный эскорт. Мы обсудим эту проблему с парижскими мошенниками, которые выдадут нашим гостям надежные пропуска, позволяющие гулять по городу в любое время суток в полной безопасности. Ведь эти господа давно показали, что если снабдить их деньгами, у них хватит богобоязненности, чтобы сдержать свое слово».
Здесь говорили о разливах Нила, сердечных привязанностях, а также природе света и поднимали крайне интересующий всех вопрос о том, окружает ли нас пустота или же воздух имеет вес.
Анженн заметила, что во время научных дискуссий она страдает, как грешница в аду. Несмотря на то, что все обсуждаемые темы были ей безумно интересны, девушке не хватало образования и элементарных основ, чтобы уловить суть физических явлений, о которых толковали знаменитые профессора из Королевского колледжа. Ах, если бы они изъяснялись чуточку проще и без этого невыносимого снисходительно-презрительного тона, то, возможно, она могла бы хоть что-то уразуметь…
В монастыре урсулинок в Пуатье воспитанниц учили танцевать, изящно приседать в реверансе, играть на лютне и клавесине, поддерживать с двумя или тремя подругами беседу на заданную тему и постигать искусство обмахиваться веером и накладывать румяна. Кроме того, они получали элементарные знания из истории и географии, изложенные весьма сухо, из мифологии, арифметики, теологии и латыни, но больше всего внимания уделялось стилистике, поскольку эпистолярным искусством в основном увлекались женщины, и переписка с подругами и любовниками считалась одним из главных занятий светской дамы. Таким образом, покинув стены обители, Анженн могла похвастаться разве что умением безупречно прямо держать спину, которое она приобрела, ежедневно безропотно снося пытку тесного корсета на китовом усе, который был неизменным атрибутом всех девушек ее сословия.
Мучительное ощущение, будто в монастыре ей не хватает воздуха, было связано не только с ношением ненавистного корсета, но и с тем, что ее вдруг лишили привычного ей простора. Стены, кругом одни стены и решетки на окнах! Воспитанницы урсулинок не понравились Анженн: она привыкла играть с деревенскими мальчишками, которые неизменно восхищались ею, повсюду следовали за ней. А здесь, среди знатных и богатых барышень, место Анны-Женевьевы д'Арсе оказалось где-то в последних рядах. Потому она, как будто назло окружающим, делала все, что взбредет ей в голову: например, просиживая часы напролет одна где-нибудь в укромном уголке огромного монастыря и не отзываясь на настойчивые призывы монахинь. В наказание ей запрещали ходить в огород и в сад, но она все же ухитрялась пробираться туда, сбегая с уроков. Уже подумывали о том, чтобы отослать ее домой, но барон д'Арсе, несмотря на денежные затруднения, которые испытывал в связи с гражданской войной, очень аккуратно вносил плату за обеих дочерей, чего нельзя было сказать о многих других родителях. Кроме того, Полин обещала стать одной из самых примерных воспитанниц своего выпуска. Из уважения к старшей сестре оставили и младшую. Но махнули на нее рукой…
— Я слишком глупа, — пожаловалась Анженн однажды Полин. — Все эти серьезные вопросы выше моего понимания, и я бы предпочла ходить в Драгоценный дворец только на балы и концерты.
— Господи, ну что мне с тобой делать? — всплеснула руками сестра. — Как же ты собираешься блистать в салонах, если не поймешь, о чем там беседуют? Ты не желаешь разбираться ни в философии, ни в механике, ни в астрономии, ты не умеешь даже слагать стихи! Что же тогда остается?.. Пожалуй, только благочестие. Надеюсь, ты внимательно слушала урсулинок в монастыре?