Робкие лучи восходящего солнца очерчивали темный силуэт Пьера, стоявшего с шестом на корме, и он казался Анженн таким же призрачным, как и ветви вязов, склоненные над водной дорожкой. От влажного тумана пощипывало в горле. Этот туман от воды поднимался все выше, доходя ей до подбородка, и в нем, будто в молоке, тонули очертания деревьев с утопленными в болоте корнями. Иногда лодку царапали ветки, и девушка в страхе вздрагивала.
Наконец, чтобы нарушить гнетущее молчание, она заговорила:
— Помнишь, Пьер, ты был уже хозяином на болотах, когда возил меня ловить рыбу.
— Ну да, — буркнул он, не оборачиваясь.
— А сохранилась ли та хижина, где мы варили уху? — Анженн не оставляла попыток разговорить его.
— Она на месте.
Анженн чуть помолчала, а потом снова продолжила — тишина пугала ее:
— Я помню, как однажды упала в воду, а ты меня выловил, всю в водорослях, — она прыснула, вспоминая тот нелепый вид, в котором появилась в Арсе. — Дома меня наказали и строго-настрого запретили показываться на болотах, а вскоре отослали в монастырь. Больше мы с тобой не виделись.
— Нет, был еще один раз: на свадьбе дочери папаши Солье, — внезапно подал голос мельник.
— Ах, да! — она улыбнулась. — Ты тогда еще вырядился в новый костюм и стоял столбом, не осмеливаясь танцевать.
— Сейчас начнутся танцы! — закричала Анженн и быстро смешалась с толпой юношей и девушек, которые группками или парочками сбегались со всех сторон.
Она чуть не наскочила на подростка, которого даже не сразу узнала, так нарядно он был одет.
— Боже, Пьер! До чего же ты красив, дорогой мой! — воскликнула она на местном диалекте, которым хорошо владела.
Сын мельника был в костюме, сшитом наверняка в городе, из такого добротного серого сукна, что полы кафтана казались накрахмаленными. Кафтан и безрукавка были украшены несколькими рядами блестящих золотых пуговиц, туфли и мягкая шляпа — металлическими пряжками и бантами небесно-голубого атласа, такого же цвета были и подвязки. Этот нелепый наряд сидел на нем мешковато, словно с чужого плеча, но красное лицо четырнадцатилетнего мальчика сияло от удовольствия. Анженн не видела Пьера несколько месяцев, так как он уезжал с отцом в город, и теперь она с удивлением обнаружила, что едва доходит ему до плеча, и от этого даже немножко оробела. Чтобы скрыть смущение, она схватила приятеля за руку.
— Пошли танцевать.
— Нет! Нет! — отказался он. — Я боюсь испортить свой красивый костюм. Лучше я пойду выпью с мужчинами, — самодовольно добавил он и направился к столу, где сидела вся местная аристократия, к которой присоединился и его отец.
— Потанцуем! — крикнул один из мальчиков, схватив Анженн за талию.
Это был Жак. Его темно-карие, как зрелые каштаны, глаза искрились весельем.
Они стали друг к другу лицом и под пронзительные и однообразные звуки волынок и свирели принялись притоптывать ногами. Врожденное чувство ритма вносило в эти вроде бы монотонные и тяжеловесные крестьянские танцы какую-то удивительную гармонию. Глухой стук сабо, в такт музыки ударяющих по земле, сливался со звуками волынок и свирели, а сложные фигуры, которые все танцующие выполняли очень слаженно, придавали этому сельскому балету изящество.
Неожиданно ей припомнился сеновал, где она заснула, устав от фарандолы, куда потом вслед за ней проскользнул Пьер. Он был первым, кто рассмотрел в ней едва зарождающуюся женственность и попытался поцеловать. «От тебя хорошо пахнет, — шептал он ей тогда, — ты пахнешь, как цветок дягиля...». Прикосновение влажных губ Пьера было так неприятно ей, что она его оттолкнула. Не ко времени возникшее воспоминание смутило Анженн, и она умолкла.
— А потом, — произнес медлительный голос мельника, словно он следил за бегом ее мысли, — потом я заболел. Отец сказал: «Будешь знать, как трогать фею!» Он повез меня в церковь Милосердной Божьей Матери, чтобы изгнать бесов.
— Из-за меня? — удивленно встрепенулась Анженн.
— А что, разве неправда? Ведь ты — фея.
Анженн не сказала ни да, ни нет. Она было развеселилась от его слов, но Пьер угрюмо продолжал: