— О, — воскликнула Анженн, мгновенно осознавшая свою удачу, — а я хочу поехать в Пуатье к сестре, она там учится в пансионе при монастыре урсулинок, да боюсь, как бы кто не обидел… — она застенчиво потупилась. — А вы, я вижу, дамы приличные, и кучер ваш такой надежный мужчина, — старик на облучке приосанился. — Возьмите меня с собой, а я помогу вам присмотреть за этими крошками, — и она улыбнулась так очаровательно, как только могла.
Женщины в телеге переглянулись.
— А почему бы и нет, полезай, — одна из толстух подвинулась, освобождая ей место. — Твоя помощь пригодится. У тех, кто посылает нас троих с двумя дюжинами сосунков, нет ни на грош понятия. Добрую половину из них приходится кормить «баюкой», — она указала на кружку с размоченным в вине хлебом. — Тут уж не диво, ежели многим до места не доехать. Вон, один уже помирает, — женщина ткнула ей под нос крохотного тощего младенца, обкрученного дырявой красной тряпкой. — Как доберемся до ближайшей деревни, отдам его кюре, пускай похоронит.
Анженн, сама не зная почему, протянула вперед руки и взяла еле сопящего носиком младенца. Его личико было почти восковым, а под глазами залегли фиолетовые тени. Темные волосики свалялись, и он был похож на птенца, выброшенного из гнезда. Перед Анженн вдруг встала страшная картина того дня, когда маленького Люка выкинула в окно безжалостная рука солдата. Видение было настолько ярким, что она изо всех сил прижала к груди легкое, как перышко, тельце, которое чуть слышно захныкало.
— Подождите меня несколько минут, я сейчас! — и Анженн, не выпуская ребенка из рук, кинулась к стоящей неподалеку торговке, чтобы купить у нее молока.
— Сердце какое жалостливое у девки, — протянула одна из кормилиц. — Дева Мария, не иначе.
— Или грехи замаливает, — хохотнула другая. — Такая красотка уж точно не к сестре в Пуатье едет.
— А нам какое дело? — вступил в разговор кучер. — Поможет с этим крольчатником, — он мотнул головой в сторону детишек, — и на том спасибо. Охота же вам ей кости мыть.
Кумушки согласно закивали, и когда Анженн вернулась с полным кувшином теплого парного молока, помогли ей залезть внутрь.
***
До Парижа она добралась меньше, чем за неделю, продав в одной из лавок Пуатье кольцо из шкатулки графа де Валанса, вырученной суммы за которое с лихвой хватило и на место в почтовой карете, и на питание на постоялых дворах. Малыша, которого она про себя стала называть Люком, Анженн, дав несколько мелких монет кормилицам, забрала себе. У нее сердце разрывалось, когда она видела, как бесцеремонно обращаются эти неплохие в общем-то женщины с порученными им брошенными младенцами. Двое действительно не доехали даже до Партене, и их оставили в деревеньке Секондиньи местному кюре, чтобы тот их похоронил. Еще один перестал дышать неподалеку от Шаландре. Младенец же, тихо посапывающий на руках у Анженн, запеленатый в одну из ее запасных сорочек, накормленный молоком, даже немного порозовел от такого неслыханного ухода, и было очевидно, что если она будет продолжать присматривать за ним, то у него есть все шансы выжить.
Потому, когда они прибыли в Пуатье, Анженн уже решила, что не оставит малыша в приюте, где его наверняка уморят.
— Клянусь, я буду хорошо о нем заботиться, — с жаром уверяла она женщин, которые в конце концов сдались ее настойчивым уговорам.
— Все равно не жилец, — махнула наконец одна из них, — скажем, что по пути умер вместе с теми тремя. А тебе-то он зачем?
Анженн легко провела пальцем по щечке ребенка.
— Он напоминает мне… одного человека, — с нежностью произнесла она. — И я не хочу, чтобы он умер, — тихо добавила она. — Я выхожу его.
— Поклянись на распятии, что позаботишься о младенце, — потребовала одна из кумушек, протягивая Анженн нательный крест.
Та крепко сжала его в руке и, глядя в глаза женщине, твердо сказала:
— Клянусь.
— Тогда иди с Богом, — напутствовала ее недоверчивая кормилица, — но только не забудь его окрестить.
— Конечно, обещаю, — и Анженн, завернув ребенка в свою шаль, распрощалась с женщинами.
— Говорила же, что она грехи замаливает, — негромко проговорила одна из кормилиц, когда она скрылась из виду. — Вытравила нежеланное дитя или в приюте оставила, а теперь совесть ее заела.
— Ну, значит, повезло ребенку, — отозвался старик с облучка. — Лучше, чем за родным, будет за ним смотреть.
— Дай Бог, дай Бог, — перекрестилась женщина. — Чего стоим? Поехали дальше, а то до вечера не управимся с этой оравой, — и телега загрохотала по неровным камням мостовой.
***
Уже у крепостных стен Парижа Анженн ощутила омерзительные запахи, исходящие из канав, переполненных отбросами, и скривилась — за несколько месяцев, проведенных вдали от большого города, на лоне природы, она отвыкла от этого непременного атрибута столицы.