— Его держат в такой строгости либо для того, чтобы он никому не открыл тайну, о которой вы мне поведали, либо для того, чтобы уморить в тюремных застенках. Или же рассчитывают на то, что о нем просто забудут…
— Но ведь его должны судить? — в ужасе прошептала девушка, которая уже и сама не понимала, какой исход ее пугает больше — процесс над Люком или же его полное забвение.
— Насколько мне удалось узнать, супруга господина де Валанса настроена очень решительно и хочет довести дело до победного конца. Но, поскольку и его величество, и его высокопреосвященство сейчас заняты подготовкой свадьбы в Сен-Жен-де-Люзе, то ей придется так же, как и нам с вами, ждать момента их возвращения в Париж, чтобы получить аудиенцию. Не беспокойтесь, дочь моя, как только это произойдет, я сделаю все от меня зависящее, чтобы его величество Людовик узнал об истинной подоплеке дела графа де Валанса.
***
Анженн с головой погрузилась в жизнь Сен-Лазара. Ей хотелось занять каждую секунду своего времени, чтобы не сойти с ума от тягостного ожидания возвращения короля в Париж и тревожных мыслей о Люке. Видя ее усердие, монастырский аптекарь со временем переложил на нее большую часть своих обязанностей, потому, бывало, она по целому дню не успевала даже присесть, не говоря уже о том, чтобы в полной мере позаботиться о малыше, которого она забрала у кормилиц в Фонтене-ле-Конт. Потому, скрепя сердце, она стала оставлять его днем монахиням, которые ухаживали за брошенными детьми в приюте для подкидышей, который Венсан де Поль распорядился построить неподалеку от монастыря. В свое время ему пришлось выдержать нешуточную борьбу с членами образованной им же конгрегации, которые недоумевали, зачем преподобному отцу вздумалось взваливать на себя такой тяжелый и неблагодарный труд, как забота о детях, не представляющих никакой пользы для общества, но требующих огромных расходов, на что он неизменно отвечал: «А не может ли быть так, что кто-то из них станет великим человеком или святым? Рем и Ромул были брошенными детьми, Моисей был найденышем».
Боясь, что ее могут узнать, Анженн не выходила за стены Сен-Лазара, как другие дочери милосердия, которые ежедневно отправлялись в больницы и тюрьмы, чтобы ухаживать там за больными и утешать словом Божьим страждущих. Их сопровождали обычно монахи ордена лазаристов, проживающие здесь же, на территории монастыря. Один из них, отец Антуан, привлек особое внимание Анженн своей беззаветной преданностью идеям милосердия и какой-то неземной добротой, которая проявлялась в каждом его жесте и взгляде. Их знакомство началось с того, что он, без всяких просьб с ее стороны, подхватил тяжеленную корзину, наполненную разнообразными травами, которые девушка собирала в аптекарском огороде монастыря, и помог донести ее до кухни, где она собиралась варить свои целебные отвары.
— Благодарю вас, святой отец, — проговорила Анженн, когда монах, поставив корзину на стол, собрался уходить.
— Право, сестра, разве такой пустяк стоит благодарности? — улыбнулся он ей в ответ какой-то по-детски обезоруживающей улыбкой. — И разве не присланы мы в этот мир с единственной целью — приносить пользу по мере своих сил?
С этого дня она стала невольно наблюдать за ним — как он участливо беседует с больными, как напутствует монахинь перед их ежедневными трудами или играет с мальчишками из приюта в монастырском саду. Для каждого у него находилось доброе слово и ласковый взгляд, и неудивительно, что эти обездоленные с рождения дети видели в нем не только духовного пастыря, но и отца, которого у них никогда не было.
Ее заботы о Мишеле также не остались им незамеченными.
— У вас доброе сердце, сестра, — как-то сказал он Анженн, когда она, взяв на руки уже изрядно подросшего мальчугана, собиралась идти спать в свою комнату, выделенную ей монахинями обители.
Она пожала плечами и нежно коснулась губами лобика вовсю улыбающегося ей беззубой улыбкой младенца.
— Этот малыш напоминает мне человека, которого я люблю и за судьбу которого беспокоюсь, — ответила Анженн. — Потому я не могу сказать, что руководствуюсь в своем отношении к нему только лишь состраданием.
— И тем не менее, дарить любовь ближнему, ничего не требуя взамен — высшее проявление христианской добродетели. Ведь сказано в Писании: «Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит».