— Бедняжка Изабо! — прошептала она, с жалостью глядя на искаженные страхом и болью черты некогда строгой и полной достоинства служанки графа де Валанса, вместе с которой они перевязывали раны Пегилена де Лозена в отеле Паради осенью прошлого года. — Фабрис! — громко крикнула Анжелика и поднялась на ноги.
— Уже закончили, сестра? Что-то вы быстро, — стражник распахнул дверь и обвел подозрительным взглядом женщин, находящихся в камере.
— Принеси горячей воды, и побольше, — не терпящим возражения тоном проговорила Анженн.
— Не положено… — начал было охранник, но натолкнулся на непреклонный взгляд девушки. — Хорошо, сестра, подождите немного.
— Ловко ты с ним, — уважительно протянула одна из заключенных, темноволосая толстуха с приятным, почти красивым лицом падшей женщины. — Эх, выйду отсюда — ей-ей! — пойду в монашки!
Со всех сторон раздался хохот.
— Не бреши, какая из тебя монашка? Ну разве что примешь постриг под жирным брюхом какого-нибудь распутного попа! — съязвила ее сокамерница.
— К черту монахов с их вялыми стручками, — весело отозвалась молодая женщина. — Мне куда больше по вкусу бравые военные. Помню, я говорила солдатам, когда еще была полковой шлюхой: «Любите меня, воины! Я истреблю ваших вшей!».
— И жалкие гроши из ваших дырявых карманов!
— Не без этого! Но я могла отдаться и по любви — ради прекрасных усов и крепких рук какого-нибудь офицера я забывала все свои принципы!
— Тогда и правда тебе прямой путь в монашки, ведь говорит же Господь: «Возлюби ближнего своего», — женщина дернула подбородком в сторону Анженн. — Спроси сестру, как часто ей приходится раздвигать ноги перед своим патроном, который ее сюда привел…
— А ну замолчите, подлые твари! — рявкнул стражник, внося в камеру на вытянутых руках таз с водой, над которым клубился пар. — Простите их, сестра, они сами не знают, что мелят своими погаными языками.
— Бог простит, — выдавила из себя Анженн, шокированная столь непристойными разговорами. Как остальные дочери милосердия терпят это? Ведь им приходится выслушивать подобное почти каждый день.
— Сдалось нам ее прощение, — хмыкнула ее недавняя собеседница. — Думает, небось, что мы отребье, отбросы, которым не место среди приличных людей, а строит из себя святую, которая пришла наставлять нас на путь истинный. Пусть катится к черту!
Анженн, не обращая внимания на ее слова, снова опустилась на колени около Изабо.
— Потерпи немного, скоро тебе станет легче, — сняв со своей головы простую полотняную косынку и обнажив свернутые в тугой пучок у основания шеи золотистые волосы, она погрузила ткань в горячую воду и стала осторожно обмывать раны и кровоподтеки на теле служанки Люка, которая негромко постанывала, не открывая глаз. — Почему ее не осмотрел врач? — бросила она через плечо Фабрису.
— Так а кому она сдалась? — буркнул охранник. — Умрет — никто про нее и не вспомнит. Главное, что призналась в том, что от нее требовали.
— Какая жестокость, — прошептала Анженн. — Разве это по-христиански?
— Это по-человечески, — отозвалась одна из женщин. — Всем на всех наплевать в этом насквозь прогнившем мире.
***
В монастырском саду, согласно традиции, росли цветы, издавна символизирующие Богородицу: белые розы, лилии, фиалки, маргаритки, ирисы и ландыши. С ними мирно соседствовали пряные травы, капуста, лук-порей и пузатые тыквы, сочетая красоту и практичную пользу растений.
Анженн сосредоточенно рассматривала содержимое своей корзины, прикидывая, все ли компоненты она собрала. Шалфей, иссоп, рута, полынь… Ах да, еще нужна мята!
— Сестра, — вдруг окликнул ее из-за решетчатого забора негромкий мужской голос, — сестра Анна!
Анженн быстро выпрямилась и обернулась к говорившему.
— Фабрис? — ее изумлению не было предела. — Зачем вы здесь?
— Хотел вас увидеть, — широкоплечий светловолосый детина вспыхнул румянцем во все лицо и смущенно потупился, будто несмышленый юнец. — Я и не знал, что на свете такие, как вы, бывают. Вы когда косынку сняли с себя тогда, в камере, чтобы раны арестантки нашей обмыть, так и пропал я… — он снова вскинул светлые, как рассветное небо, глаза на Анженн, буквально онемевшую от этого признания. — Я знаю, что дочери милосердия не монахини в полной мере… То есть не совсем монахини****, — он запутался в словах и замолк.
— Я не понимаю вас, — растерянно проговорила девушка.
— Да я сам себя не понимаю, — протянул стражник из Фор-л’Эвека. — Да только ни есть, ни спать теперь не могу, только о вас и думаю постоянно. Так вот, что я хотел сказать… — спохватился он. — Вы не принимали постриг и живете в миру, значит, вы можете… это… того… ну…