Этьен д'Арсе вдруг с силой стукнул ладонью по скамье, на которой они сидели, и приблизил к Анженн свое тонкое, аристократичное, отмеченное печатью сурового аскетизма лицо. Этот жест и чуть прищуренные глаза брата вдруг напомнили Анженн их деда, старого барона де ла Ронд. Она словно воочию увидела дедушку, сидевшего у камина в гостиной Арсе в своем широком черном плаще, отороченном вытертым мехом. Его белоснежные руки, поистине королевские, лежали на набалдашнике деревянной трости. «Нет, я вижу, мир окончательно сошел с ума! — сердито восклицал он. — До чего же я не люблю этого слова — реформа! Реформа и опять реформа! При Генрихе IV подобного безобразия никогда бы не случилось»...
Вот откуда в Этьене эта непримиримость в вопросах веры и неумолимая суровость, с внезапной дрожью подумала она. И теперь, когда Анженн осмелилась перечить и указывать ему, он непременно проявит свой непреклонный нрав. Она все испортила!
— Я сам буду решать, как должен поступить, Анженн, — тон брата, вопреки ее опасениям, был достаточно спокойным. — Но могу пообещать тебе, что буду беспристрастен в своих суждениях в отношении графа де Валанса и приложу все усилия, чтобы он понес ровно то наказание, которое заслуживает.
— Спасибо, Этьен. О большем я тебя и не прошу, — обессиленно проговорила девушка.
***
И вот теперь, на процессе, куда после долгих уговоров и клятв со стороны Анженн, что она будет вести себя тихо и благоразумно, ее взял отец Антуан, она увидела, что брат в точности исполняет данное ей обещание. Он один стойко противостоял всем усилиям других судей сделать из графа де Валанса ужасное чудовище — распутника, еретика, богохульника и самого Дьявола во плоти. Этьен последовательно отверг обвинения в сделке с Сатаной, порче и создании живых существ.
Лусию д'Эстрад, так талантливо разыгравшую одержимость перед членами суда, вывел на чистую воду сам Люк, достав у нее изо рта кусок мыла. Когда он, сделав шаг по направлению к женщине, в исступлении рвущей на себе одежду, накинул ей на плечи свой потрепанный камзол, Анженн в то же мгновение узнала прежнего графа де Валанса — галантного и готового прийти на помощь каждому, кто будет в нем нуждаться. И даже эта сумасшедшая, постоянно преследовавшая его, которую он должен был презирать и ненавидеть, удостоилась его заботы. Когда рука графа коснулась ее щеки, безумная взглянула на него с такой преданностью и любовью, что многие в зале в смущении опустили глаза. Не произнося ни слова, Люк де Валанс показал ту власть, с помощью которой мог очаровать любую женщину, но которую сейчас использовал для того, чтобы вывести коварную лгунью на чистую воду. И ему это удалось. Даже стражники не посмели приблизиться к этим двоим, как завороженные, наблюдая за разворачивающимся перед их глазами действом.
Этьен без колебаний отклонил это обвинение, как явно подложное, но и другие судьи, и зрители, находящиеся в зале, ощутили то почти магическое влияние, которое граф мог оказывать на людей. Озноб пробежал по спине Анженн, и она почувствовала холодную когтистую лапу, до боли сжавшую ее сердце мрачным предчувствием.
Когда архиепископ Руана начал зачитывать документ, повествующий об опыте в салоне Поля Скаррона, Анженн едва не вскочила на ноги, так она была возмущена выводами судей.
— Я была, была там! — жарко прошептала она в самое ухо отцу Антуану. — В этом опыте нет никакой магии, пусть судьи проведут его снова и удостоверятся, что лист бумаги действительно может удержать воду в перевернутом стакане! Прошу вас, скажите, чтобы они провели опыт! — взмолилась Анженн.
— Успокойтесь, сестра, вы обещали мне онеметь на время процесса, а в действительности я вижу, что слова сыплются из вас, как горох из дырявого мешка, — укоризненно проговорил святой отец. — Если я сейчас подам голос, то меня выведут из зала, как нарушителя спокойствия. Вы этого хотите?
Анженн покачала головой и сжала руки в кулаки с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Зачем только она послушалась Этьена и не стала участвовать в судебном разбирательстве!
Демонстрация мумифицированного уродца в стеклянном сосуде, как доказательство умения обвиняемого создавать живых существ, заставило Анженн спрятать лицо в ладонях и вздрогнуть всем телом. Когда встревоженный отец Антуан поинтересовался, что ее так испугало, он увидел, что она сотрясается от беззвучного смеха.
— Какая глупость! — еле выговорила она сквозь смех. — Это же обычный тритон! Господа судьи что, никогда не были детьми и не ловили их по весне в водоемах?
Словно услышав ее слова, Этьен д'Арсе отклонил и это нелепое обвинение, правда, с оговоркой, что суд не может дать однозначный ответ, имеет ли существо магическое происхождение или все же естественное. Но ведь и такая формулировка была почти что оправданием. Приободрившись, Анженн стала с утроенным вниманием следить за дальнейшим течением процесса.