— Вы впадаете в грех уныния, сын мой, — укоризненно проговорил святой отец.
— Одним грехом больше, одним меньше — не все ли равно, — равнодушно ответил граф. — Их и так набралось уже столько, что бремя это стало для меня поистине неподъемным.
— Если вы любили, и любовь ваша была искренней, то многие грехи вам простятся, — вполголоса произнесла дочь милосердия, опускаясь рядом с ним на колени.
— Что вы знаете о любви, сестра? — с легкой иронией в голосе спросил у нее Люк, медленно переводя взгляд на склоненную перед ним и покрытую темной тканью женскую головку. Как она трогательна и наивна, эта малышка Анна! Недаром стражник так влюблен в нее. А ей, святой душе, наверно, и невдомек...
Девушка тем временем продолжала, воодушевляясь с каждым словом, которое слетало с ее губ:
— Немного, господин де Валанс. Только то, что любовь любящих проникает в сердце Бога и воистину беспредельна. Эта любовь истинная, она не ведает ни нужды, ни корысти, она выше здоровья и недуга, процветания и соперничества, сочувствия и безразличия**, — по мере того, как она говорила, в глазах графа разгорался настоящий пожар, особенно заметный на контрасте с его недавним безразличием. Это что, сон? Наваждение? И вот уже он, не в силах сдерживать охватившее его волнение, придвинулся вплотную к монахине, тщетно пытаясь заглянуть за границу сумрака, отбрасываемого плотной завесой плаща и прячущего от него ее лицо. — Познать такую любовь есть величайшее счастье на земле, — с этими словами девушка откинула назад капюшон, и по грубой холстине ее одеяния рассыпались ничем более не удерживаемые шелковистые золотые локоны.
Люк застыл на несколько томительно долгих секунд, вглядываясь в бесчисленное количество раз воскрешенное в памяти лицо возлюбленной, которое предстало перед ним сейчас с невероятной четкостью. Что с ним? Неужели он бредит? Иначе как можно было объяснить то, что собственные глаза его обманывают?
— Это невозможно, — произнес он наконец, несмело протягивая к ней руку, но все еще не решаясь ее коснуться. — Я же сам видел… — он не закончил фразы, когда она обеими руками обхватила его ладонь и крепко сжала. На ее ресницах блеснули слезинки, и одна из них одиноко скользнула вдоль щеки. Он машинально стер ее, ощутив кожей горячую влагу, и вдруг, пронзенный внезапным осознанием, воскликнул: — Ты! Это действительно ты! — и порывисто привлек девушку к себе. С грохочущим в ушах сердцем, вне себя от радости, Люк жадно вдыхал аромат ее волос и с восторгом ощущал нежность и тепло ее тела под своими ладонями. — Анженн, любовь моя, ты жива…
— Надеюсь, теперь у вас появятся силы для борьбы? — смеясь и плача одновременно, проговорила она, прижимаясь к нему так крепко, что у него развеялись последние сомнения в ее реальности.
— Если только мой Ангел останется со мной, — прошептал он, осыпая неистовыми поцелуями лицо Анженн, а потом, пьянея от охватившего все его существо безудержного счастья, завладел ее солеными от слез губами…
________________
* Подробнее в главе «Анженн. Прием в Паради. Fleurs d’orange».
** Подробнее в главе «Анженн. Сен-Ландри.».
Комментарий к главе «Эпилог третий. Анженн. Милость превозносится над судом...».
Милость превозносится над судом - Послание ап. Иакова 2 глава, 13 стих.
Апостол Петр высказывает подобную мысль, говоря: Более же всего имейте усердную любовь друг ко другу, потому что любовь покрывает множество грехов.
Об этом же: Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут, Мф. 5:7.
Послесловие.
Луи-Александр де Бурбон, граф Тулузский* неторопливо обходил свои новые владения — отель Паради в квартале Сен-Поль, который его мать, Атенаис де Монтеспан, решила недавно подарить сыну в честь присвоения ему титула маршала Франции. Он пока и сам не разобрался, нравится ли ему этот подарок, поскольку некогда величественный особняк пришел сейчас в полное запустение. По известной всему Парижу, но озвучиваемой только шепотом и с оглядкой причине его хозяйка не любила этот дом и, после обретения статуса официальной фаворитки Людовика XIV, не бывала здесь ни разу.
Гулкий холл встретил Луи-Александра изрядно потускневшим мраморным великолепием, а ступени лестниц, уходящих двумя прихотливо изогнутыми линиями вверх, чтобы соединиться там с полукруглой галереей второго этажа, были в некоторых местах отбиты. Краски потолочной росписи выцвели, а центральная фигура и вовсе была закрашена неровными серыми мазками.
Интересно, что здесь было изображено? Или кто? И чем роспись так не угодила капризной владелице отеля? Хотя, стоило признать, что прекрасная Атенаис была весьма взбалмошна и могла приказать уничтожить ее просто потому, что пребывала в дурном расположении духа, а картина своим сюжетом или сочетанием красок вызвала у нее приступ мигрени. По причине этих резких и непредсказуемых перепадов настроения Луи-Александр был даже рад тому, что редко видел ее в детстве, поскольку жил по большей части в шато де Ментенон под присмотром мадам Моншеврёй, приезжая в Версаль от случая к случаю, и каждый раз убеждался, что скорее раздражает, чем радует мать своими визитами. И лишь когда она, отчаявшись вернуть расположение его венценосного отца, удалилась в монастырь Сен-Жозеф**, их отношения потеплели, подтверждением чему стал этот отданный в его распоряжение отель.