Люк оперся локтем на витой столб кровати, поддерживающий тяжелый балдахин из брокатели*, щедро отделанный по краям бахромой, и поднес к губам недопитый бокал с вином. Едва уловимый аромат вербены и розмарина слегка кружил ему голову, а в узорах темно-зеленой шелковой портьеры, скрывающей высокий оконный проем, ему виделась пронзительная зелень глаз молодой баронессы, навевающая мысли о бескрайних лугах и пронизанных солнцем лесных полянах, покрытых пестрым цветочным ковром.
— Анна-Женевьева...
Губы графа тронула легкая полуулыбка. Его одновременно и удивлял, и забавлял тот факт, что он никак не может отделаться от мыслей о юной мадемуазель д'Арсе. «Что же в ней такого особенного?», — снова и снова спрашивал себя Люк и не находил ответа, но тайна, скрывающаяся за изменчивым взглядом золотоволосой красавицы, будоражила его воображение и заставляла вновь и вновь обращаться к событиям вчерашнего вечера…
________________
* Брокатель — легкая и изящная шелковая ткань с небольшими золотыми или серебряными букетами, оттененными иногда цветными нитками. Название брокатель (brocatelle) — произошло от французского слова brocher, что в переводе означает «ткать золотом».
Анженн. "Приют Безденежья".
— Собирайся, сегодня мы идем в «Приют безденежья», — проговорила Полин, поднявшись после завтрака в комнату к Анженн.
— Зачем? — удивленно посмотрела та на сестру. — Раздавать суп бездомным?
— Нет, глупая, — снисходительно глянула на нее Полин. — Так называется салон одного аббата, очень известного писателя.
— Аббат, который держит свой салон? — не удержалась от смешка Анженн. — Надеюсь, нам не придется сидеть на церковных скамьях и слушать длинную проповедь о Геенне огненной.
— Он называется аббатом только потому, что получает доход с одного аббатства, а вовсе не потому, что является духовным лицом, — назидательно проговорила Полин. — А кроме того, к нему очень расположена Нинон де Ланкло и сама вдовствующая королева Анна Австрийская. Ему даже пожалован титул «больного ее Величества».
— А чем он болен? — глаза Анженн заискрились любопытством: «больной ее Величества», надо же!
— Он паралитик, — проговорила сестра, наклоняясь к ней. — А история, из-за которой он стал таким, просто непристойна, — Полин сделала долгую томительную паузу, но потом все же продолжила: — Как то во время карнавала Скаррон вздумал потешить город Манс, душой которого он был. Он велел своему лакею намазать себя с головы до ног медом, потом распорол перину и, вывалявшись в пуху, превратился в какую-то невиданную чудовищную птицу. В этом странном костюме он отправился делать визиты своим многочисленным друзьям и приятельницам. Сначала прохожие с восхищением смотрели на него, потом послышались свистки, затем грузчики начали его бранить, а мальчишки стали швырять в него камнями, и, наконец, Скаррон, спасаясь от обстрела, обратился в бегство; но стоило ему побежать, как все кинулись за ним в погоню. Его окружили со всех сторон, стали мять, толкать, и он, чтобы спастись от толпы, кинулся в реку. Скаррон плавал, как рыба, но вода была ледяная. Он был в испарине, простудился, и его, едва он вышел на берег, хватил паралич. Были испробованы все известные средства, чтобы восстановить подвижность его членов. В конце концов, доктора так измучили его, что он выгнал их всех, предпочитая страдать от болезни, чем от лечения*. Затем он переселился в Париж, заказал себе кресло своего собственного изобретения, на котором теперь весьма ловко передвигается, открыл литературный салон на улице Турнель и женился!
— Женился?! — Анженн схватила сестру за руку. — Не может быть! Кто же решился пойти за него? Или ее насильно выдали замуж? Бедняжка!
— Брак Франсуазы д’Обинье, так звали в девичестве мадам Скаррон, устроила ее опекунша, госпожа Нейан. Она же, кстати, после смерти родителей девочки отдала ее в монастырь урсулинок в Париже, где Франсуазу обратили в католичество.