Вокруг послышались недоуменные перешептывания, а слуга уже умчался по еле заметному кивку своего господина. Люк, все еще не выпуская из своей руки пальцев молодой баронессы, увлек ее на середину комнаты.
— Господа, представляю вам мадемуазель Анну-Женевьеву д'Арсе де ла Ронд, — девушка присела в реверансе, а граф широко улыбнулся. — Для чистоты эксперимента я хочу, чтобы именно наша обворожительная гостья провела опыт, который, я надеюсь, убедит вас в моей правоте.
Слуга вернулся с подносом, на котором находились графин с водой, высокий прозрачный стакан и плотный лист бумаги.
— Замечательно, — кивнул ему де Валанс и повернулся к девушке: — Итак, мадемуазель д'Арсе, сейчас вам, подобно Фемиде, предстоит взять в руки весы Судьбы и склонить одну из чаш в сторону Просвещения. Вы готовы?
— Да, ваша светлость, — раздался в ответ ее мелодичный голос, в котором слышалось легкое волнение. — Только скажите, что от меня требуется, — она взглянула на Люка и несмело улыбнулась.
Эта улыбка, какая-то по-детски наивная, нежная, вдруг тронула графа до глубины души. В движении губ девушки не было ничего чувственного, призывного или кокетливого, но лицо ее словно озарилось внутренним светом, а взгляд из темно-изумрудного превратился в аквамариновый, будто солнце пронзило своими лучами морскую волну до самого дна… На долю секунды Люк погрузился в эту манящую глубину, захваченный врасплох вихрем неожиданно захлестнувших его чувств, и мысленно был даже благодарен Скаррону, который прервал его замешательство громким выкриком:
— Ну же, граф, мы все в нетерпении!
Он с трудом отвел взгляд от лица Анны-Женевьевы и отвесил хозяину дома легкий поклон.
— Итак, господа, пожалуй, пора начинать. Мадемуазель д'Арсе, наполните стакан водой до краев, — дождавшись, когда девушка исполнит его просьбу, Люк продолжал: — Накройте стакан листом бумаги. Чудесно. А теперь наступает главная часть нашего эксперимента, — он сделал многозначительную паузу. — Мадемуазель, возьмите стакан, плотно прижмите ладонь к бумаге, быстро переверните его вверх дном и подержите в таком положении несколько секунд. Вот так. А теперь уберите руку.
Она в точности исполнила все, что ей сказал граф, и тихонько вскрикнула, когда увидела результат своих действий. Вслед за ней ахнули и гости салона. Лист бумаги держался, как приклеенный, а свет свечей преломлялся в воде, которая, казалось бы, должна была литься на пол, но каким-то невероятным образом оставалась внутри перевернутого стакана, удерживаемого за дно тонкими пальцами девушки.
— Это… какая-то магия? — неуверенно предположил кто-то из присутствующих.
Недавний собеседник де Валанса, взволнованный, сделал пару шагов по комнате, остановился, несколько раз попытался что-то сказать, открывая рот, словно рыба, покачал головой и опустился на стул.
— Нет, господа, это не магия, — проговорил Люк, наслаждаясь всеобщим замешательством. — И данному явлению есть научное объяснение. Между дном стакана, которое теперь, как вы видите, сверху, и поверхностью воды образуется разряженное пространство, или, иначе говоря, торричеллиева пустота. Столб воды стремится вниз под действием силы тяжести, увеличивая объем этого самого пространства. При постоянной температуре давление в нем падает, то есть по отношению к давлению воздуха снаружи — становится меньшим. И чем меньше это самое давление, тем больший столб жидкости может оно удержать.
— И насколько большой? — подался вперед Скаррон, рассматривая все еще полный стакан в руках девушки.
— Теоретически, до 60 туазов*. Да-да, господа! — чуть повысил голос граф, чтобы усмирить нарастающий гул, в котором можно было расслышать как нотки удивления, так и сомнения. — Итак, — снова вернулся он к объяснению, — сумма давления воздуха и воды на бумагу изнутри получается несколько меньше, чем давление воздуха снаружи, и именно разность давлений удерживает лист бумаги на месте. Но стоит нарушить это хрупкое равновесие, — граф слегка коснулся запястья девушки, она вздрогнула, и вода потоком хлынула на пол, заставив зеленоглазую красавицу отпрянуть назад, чтобы не намочить платье, — как в стакан проникнет воздух, вытеснит воду, и сила тяжести притянет ее к земле. Итак, господа, я убедил вас в том, что воздух — это отнюдь не пустота? — закончил Люк и, повинуясь непреодолимому желанию, посмотрел на Анну-Женевьеву.
Ее глаза сияли восторгом, и когда она еле слышно прошептала: «Это невероятно!», граф вдруг почувствовал неожиданный прилив радости и ощутил, что неподдельное восхищение этой девушки для него важнее победы в споре, важнее чувства превосходства над оппонентом, важнее мнения окружавших его людей… В его душе схлестнулись два противоположных желания — полностью завладеть вниманием баронессы, расположить ее к себе, узнать поближе и одновременно избавиться от наваждения, которое он испытывал рядом с ней, от того странного чувства, что едва ощутимо трепетало в его сердце, чувства для него нового, необычного, которому Люк даже не мог подобрать названия… Что с ним? Граф скрестил руки на груди, словно отгораживаясь от девушки, от ее чар, которые окутывали его незримым коконом, от мыслей и желаний, которые она будила в нем, от самого себя, так непохожего на него обычного — сдержанного, ироничного, все на свете подвергающего сомнению и ничего не принимающего на веру. Ему необходимо было вернуть себе свое обычное хладнокровие, поэтому Люк снова стал говорить, ни к кому в отдельности не обращаясь, говорить о вещах логичных и правильных, далеких от чувств и эмоций, которые сейчас бурлили в нем.