— Граф, вы упомянули о торричеллиевой пустоте, — раздался голос его недавнего собеседника, по-видимому, наконец обретшего способность говорить. — Каким образом это согласуется со словами Аристотеля, утверждавшего, что природа не терпит пустоты?
— Возможно, тем, что Аристотель ошибался, — слова де Валанса упали в тишину, опасно сгустившуюся вокруг него.
Его оппонент недобро улыбнулся и подался вперед.
— Вы оспариваете Аристотеля? — вкрадчиво поинтересовался он.
— Не я, — усмехнулся Люк, — а сама природа и ее законы. Торричелли** всего лишь изобрел достаточно простой способ, чтобы подтвердить это. Вы с легкостью можете провести такой же эксперимент. Нужно лишь взять стеклянную трубку с одним запаянным концом, заполнить ее жидкостью, зажать пальцем свободный конец и опустить в емкость, наполненную той же жидкостью. Ее уровень в трубке под действием силы тяжести уменьшится, а сверху образуется пространство с ее парами, так называемая «торричеллиева пустота». В конечном итоге в трубке останется количество жидкости, создающее давление, равное давлению воздуха снаружи. Для каждого типа жидкости, в зависимости от её плотности, будет своя высота столба, — граф немного помолчал, дожидаясь, пока возбужденные голоса гостей немного утихнут, и продолжал: — В своих опытах Торричелли использовал ртуть, но подойдет любая жидкость, господа, даже вино.
— Постойте! — воскликнул вдруг Скаррон. — А разве не проводил подобный опыт Декарт***?
— Да, но он утверждал, что вместо пустоты вверху трубки образовывается некая тонкая материя…
— Что подтверждает слова Аристотеля! — победно воскликнул собеседник де Валанса, перебивая графа.
— Но не соответствует действительности, — парировал Люк. — Я же, вслед за Паскалем****, повторю: у природы нет отвращения к пустоте, она не делает усилий избежать ее и приемлет без трудностей и сопротивления. И все явления, приписываемые боязни пустоты, на самом деле следствие давления воздуха.
— Вы цитируете Паскаля? — придушенным шепотом осведомился мужчина. — Этого еретика-янсениста*****, чей богомерзкий труд был приговорен к сожжению рукой палача?
Граф наградил собеседника пристальными взглядом, но, как ни в чем не бывало, ответил:
— Увы, я не знаком ни с какими его трудами, кроме научных.
Скаррон, чтобы разрядить обстановку, поспешно произнес:
— Господа, давайте поблагодарим мессира де Валанс-д'Альбижуа за его блестящее выступление! И мадемуазель д'Арсе, разумеется!
Раздались негромкие аплодисменты, но граф чутко уловил настроение, витающее в салоне — страх перед неизвестным, недоверие к нему и, конечно, возмущение из-за его завуалированных нападок на веру. Ему стоило быть осторожнее и не ввязываться в этот спор — в Париже шпионы были повсюду…
— Спасибо, мадемуазель, за вашу поддержку, — Люк склонился перед все еще стоящей рядом с ним девушкой в светском поклоне. — Надеюсь, что все эти научные рассуждения не нагнали на вас тоску?
— Нет, наоборот, мне было очень интересно, — задумчиво проговорила его прекрасная собеседница. — Я не могу сказать, что все поняла, но, признаюсь, подобные споры мне больше по вкусу, чем жеманные рассуждения парижских дам и бездарные вирши их напыщенных кавалеров.
Люк де Валанс-д'Альбижуа чуть приблизился к Анне-Женевьеве и с интересом посмотрел на нее.