— Ты сама не знаешь, чего хочешь, — шипела ей на ухо сестра, провожая взглядом очередного отвергнутого поклонника Анженн, но та лишь с досадой закусывала губу и ничего не отвечала.
С каждым часом, проведенным в Тюильри, настроение девушки все ухудшалось. И вот, когда ее терпение уже было на пределе, и она хотела сказать Полин, что пора возвращаться домой к обеду, к сестрам подошел какой-то франт и развязно осведомился:
— Мадам, увидев вас, мы со спутником поспорили. Один из нас считает, что вы супруга какого-то судебного чиновника, другой — что вы не замужем и ищете себе покровителя. Рассудите наш спор.
Анженн задохнулась от возмущения — каков наглец! принять ее за куртизанку! — и язвительно бросила:
— Почему бы вам не побиться об заклад, что вы — набитый дурак, месье. Наверняка не проиграете.
И, гордо вздернув подбородок, отвернулась от весьма сконфуженного молодого человека.
Полин была шокирована.
— Знаешь, твоя реплика, конечно, не лишена остроумия, но от нее разит базарной торговкой. Ты никогда не будешь иметь успеха в салонах, если…
Но Анженн уже не слушала ее, стремительно направляясь к решетке ворот, чтобы как можно скорее покинуть Тюильри.
У входа в парк висела табличка, строго запрещавшая вход лакеям и черни, отчего перед оградой всегда собиралась шумная толпа слуг и кучеров, которые коротали часы в ожидании своих господ за игрой в карты или кегли, в потасовках или в кабачке на углу. В тот вечер лакеи графа де Лозена предложили пари. Они проставят выпивку тому, кто наберется дерзости и задерет подол юбки первой из дам, которая выйдет из Тюильри.
Так уж случилось, что этой дамой оказалась Анженн, которая, будучи разозленной дерзкими речами незнакомого повесы, словно вихрь, вылетела за ворота парка.
Прежде, чем девушка сообразила, что собирается сделать наглец, изо рта которого разило вином, этот дюжий верзила схватил ее и самым непристойным образом залез под юбку. Ее кулак мгновенно обрушился на физиономию нахала, а подбежавшая в этот момент сестра запричитала, словно на похоронах.
Свидетелем этой сцены стал некий дворянин, собиравшийся сесть в карету. Он сделал знак своим людям, и те, воспользовавшись случаем, кинулись на челядь господина де Лозена.
Тут же, прямо в лошадином навозе, завязалась яростная драка, собравшая целую толпу зевак. Победа осталась за людьми неизвестного дворянина, который бурно зааплодировал своим слугам, а после подошел к Анженн и отвесил ей учтивый поклон, словно их только что представили друг другу в каком-нибудь салоне, а не случай столкнул у ворот Тюильри при весьма сомнительных обстоятельствах.
Анженн нашла в себе силы слегка кивнуть своему защитнику, но не смогла произнести ни слова в знак благодарности. Горло ее словно сжала безжалостная рука, и воздух с трудом проходил в легкие. Бледная, как полотно, с пылающими щеками, девушка была до глубины души оскорблена выходкой подвыпившего лакея, но главное — она была испугана: еще чуть-чуть — и она сама дала бы отпор наглому детине, припечатав его несколькими крепкими выражениями, которые ей доводилось слышать от парней в Арсе. Этим Анженн мгновенно перечеркнула бы все свои старания удачно выйти замуж и попасть в высший свет. Уже на следующий день дамы в салоне Нинон судачили бы по поводу случившегося. От этой мысли ей стало дурно, в глазах на мгновение потемнело и, если бы не рука сестры, которая крепко обняла ее за плечи и слегка встряхнула, девушка села бы прямо на землю, обессилев от пережитого потрясения.
Она, словно сквозь вату, слышала сладкий голосок Полин:
— Месье, благодарю вас за своевременную помощь. Ах, это так ужасно! Подвергнуться оскорблению подобных негодяев! Моя бедная сестра совсем без сил…
Незнакомец снял с тщательно завитых темных локонов шляпу с пышным плюмажем и еще раз низко поклонился обеим дамам.
— Позвольте представиться — Луи Анри де Пардайан де Гондрен, шевалье Пардайана и других земель, маркиз де Монтеспан.
Это был красивый молодой человек с живыми глазами и обаятельной улыбкой. Он говорил с легким певучим акцентом, который напомнил Анженн о другом мужчине: непостижимом, пугающем и одновременно притягательном, о котором она запрещала себе думать, будучи уверенной в том, что не вызывает в нем никаких чувств, кроме снисходительного интереса. И о том, которого все никак не могла забыть…