На лице графа де Валанса промелькнула досада, но он быстро овладел собой.
— Я думаю, — проговорил он, — что члены совета не будут против, чтобы наравне с аквитанскими поэтами в Цветочных играх участвовали и французские… Но все же изначальной целью праздника флоралий было возрождение исторической значимости провинции Лангедок…
— Лангедок давно уже стал частью французского государства и находится под сенью французской короны, — довольно резко произнес Конрар, вставая со своего места. — О каком возрождении значимости вы говорите? При всем моем уважении к вам, мессир де Валанс-д'Альбижуа, ваши взгляды в свете недавних событий могут показаться весьма провокационными.
Видя, что дело принимает опасный оборот, в разговор вмешался Сент-Аман.
— Господа, — проговорил он примирительно, — не думаю, что стоит обсуждать столь острые политические вопросы в связи с такой возвышенной материей, как поэзия. Уверен, что граф де Валанс говорит лишь о духовном возрождении культуры и искусства своего края…
— Но при этом особо подчеркивает, что ведущая роль в Цветочных играх будет отведена поэтам-южанам! — перебил его не в меру разгорячившийся Конрар.
— И это вполне естественно, коль скоро речь идет о празднике нашей провинции! — запальчиво произнес граф, тоже вставая со своего места.
— Вашей провинции! — воскликнул мэтр Валантэн, взмахнув руками, отчего его очки снова упали на пол. — И опять вы говорите так, будто Лангедок — отдельное королевство со своими законами, своим правителем и государственным языком! В то время как у Франции есть только один король и только один официальный язык — французский!
Люк сжал набалдашник своей трости с такой силой, что костяшки его пальцев побелели. Некоторое время он молчал, глядя на этого нелепого старика: растрепанного, раскрасневшегося от негодования, щурившегося из-за отсутствия очков, словно крот, но непоколебимо уверенного в своей правоте. И от решения этого недотепы теперь зависело, быть или не быть Академии флоралий в Тулузе… Какая насмешка!
— Мне жаль, что я отнял у вас время, мэтр Конрар, — проговорил наконец граф спокойным тоном, в глубине которого, тем не менее, легко угадывались стальные нотки. — Позвольте откланяться…
С этими словами, кивнув де Сент-Аману, застывшему, как изваяние, за спинкой кресла Конрара, он покинул кабинет секретаря Французской академии.
— Мессир де Валанс, — окликнул его сзади голос приятеля, едва он сделал несколько шагов по коридору.
— Да? — Люк круто обернулся и посмотрел на него с плохо скрываемым раздражением.
— Не принимайте близко к сердцу слова нашего славного мэтра Валантена, — проговорил Сент-Аман, приближаясь к графу. — Вы должны понимать, что еще живы воспоминания о Фронде, и ваши намеки на возрождение значимости южных провинций по меньшей мере опасны.
— Я говорил лишь о Цветочных играх, поэзии, провансальском языке… Где в моих словах вы усмотрели намек на бунт? — Люк бросил испытывающий взгляд на Сент-Амана.
— Вы или недооцениваете силу искусства, граф, или лукавите, — тонко улыбнулся тот, а после добавил нарочито веселым тоном: — Думаю, вам необходимо немного развеяться, мессир де Валанс, и я предлагаю вам прогулку по садам Тюильри.
— Охотно принимаю ваше предложение, сеньор де Сент-Аман, — Люк через силу улыбнулся и направился к лестнице, ведущей на первый этаж.
Выйдя на улицу, они пересекли небольшую площадь перед фасадом западной части Лувра, миновали квадратный двор, застроенный лачугами, в которых жили ремесленники и художники, и направились к величественному дворцу Тюильри, пристроенному сбоку от дворца и замыкающему весь ансамбль.
— Я часто гуляю по этому восхитительному парку, — разглагольствовал Сент-Аман, углубляясь в боковую аллею, вдоль которой были посажены каштаны. — Здесь невероятно красиво. Вы только взгляните на эти скульптуры!
Между деревьями на мраморных постаментах были установлены статуи древнегреческих божеств: семь муз, покровительниц искусств, стояли на некотором расстоянии друг от друга, образуя широкий полукруг, горделивый Аполлон надменно взирал на прогуливающихся со своего высокого пьедестала, воинственная Артемида-охотница натягивала лук, а соблазнительная Афродита в притворной скромности опускала свой взор… Граф задержался перед скульптурой, изображающей лежащую на некоем подобии ложа с боковой закругленной спинкой молодую женщину, расслабленно опирающуюся на согнутую в локте руку и устремившую задумчивый взгляд куда-то вдаль, поверх любующихся ею посетителей Тюильри. Бедра изваяния были небрежно прикрыты мраморными складками тонкого покрывала, в остальном же ее фигура была полностью обнажена. На лице каменной девы застыло строгое, если не сказать скорбное выражение, которое и привлекло внимание де Валанса.