На пачатку лютага мы зноў сядзелі ў мяне — і недзе а дзявятай вечара я пайшоў правесьці маіх козьлікаў на прыпынак. Каштанка мусіла а дзясятай быць дома, каб не выклікаць падазрэньняў. Козьлік папрасіўся яе правесьці. Я давёў іх да мэтро, пакурыў, стоячы на марозе ў расшпіленым паліто і з асалодай удыхаючы паветра — у той вечар я выкурыў у фортку пачак цыгарэт і яшчэ ў кватэры пачаў крыху задыхацца (раней са мной такога не здаралася). Па дарозе дамоў зайшоў у “Рублёўскі”, купіў сабе віна і дранік зь мясам, які папрасіў разагрэць — была лянота засоўваць яго ў мікрахвалёўку. І тады ўжо бегма, каб ежа не астыла, дабег да пад’езду, тыцнуў пігулкай ключа ў чырвонае вока дзьвярэй, пачаў падымацца — і зразумеў, што на сходах мяне нехта чакае.
Аранжавая пляма. Плечы, што занялі сабой усю лесьвічную пляцоўку.
“Олег Олегыч! А я вас жду”.
Так, гэта быў Буня. Усьміхаючыся ва ўвесь рот — трохі вінавата, трохі разьвязна, а перадусім — нахабна, як гэта ўмеюць дваццацігадовыя малыя прадпрымальнікі зь ясна вызначанымі жыцьцёвымі плянамі, ён стаяў перада мной, і мне ня надта хацелася адольваць чатыры прыступкі, каб апынуцца зь ім упоравень.
“Чего тебе?”
“Не поверите, Олег Олегыч, практически ничего, — уздыхнуў Буня. — Хожу за вами, за шоблой этой вашей дружной, и ничего. Ничего не понимаю”.
Я маўчаў, гладзячы аблупленую фарбу парэнчаў. Ён то пазіраў на мяне, то адводзіў позірк — і рабіўся ўсё больш скрушны, самотны, пакінуты, я і праўда на імгненьне паверыў, што яму нічога ня трэба.
“Я просто сказать зашел... — Буня склаў вусны, як дзіця. — Даже не знаю, не хочется вас огорчать, Олег Олегыч... Но вот я с родителями Каштанки поговорил... Говорю, видел вашу Каштанку с репетитором... Они и прифигели. Сказали, ни к какому репетитору она не ходит...”
Ён пацокаў языком.
“Всполошились, давай меня расспрашивать, — Буня апусьціў вочы долу, цяпер я бачыў толькі ягонае вуха, вялікае, выпнутае, як у жывёлы. — Что да как... Да чего это я интересуюсь... Вы, Олег Олегыч, не переживайте. Я им ничего не сказал. Дурачком по ходу прикинулся. Не, говорю, просто подумал, что ей же поступать, так надо ж репетитора... Так, наверное, она с репетитором была... Успокоились вроде. Ее родители меня знают. Уважают, кстати. Они б и не против, чтоб мы встречались. Кормят меня, когда прихожу. Чаем поят. Кофе. Только эта... Шизанутая. Давно уже мне сказала, чтоб я ни с чем таким к ней не лез. Каштанка. Говорит, ничего не получится, не интересный я для нее. А я, дурак, все надеюсь. Ну, вы понимаете”.
“И что дальше? Давай, кончай и дай пройти, я то... а то милицию вызову”, — мой голас дрыжаў.
“Да не вызовете, — махнуў рукой Буня. — Что я, дебил? Я ж вижу, что вы сами боитесь. Дальше... Дальше ясно все. Я ж не знал, что она по ходу себе такого дедушку нашла. Вас, то есть. Кто б мог подумать, а? Что Каштанка, девочка ж еще совсем, а на такого старичка клюнет. Она вас дедушкой называет? Или все-таки папочкой?”
Я ўжо зьбіраўся кінуцца ўніз па сходах — але Буня прымірэнча сказаў:
“Не, ну ладно, я только знать хочу — у вас это что, серьезно? И еще хочу знать, что вы, Олег Олегович, это... По ходу чувствуете. Когда школьницу это... Не знаю, как сказать. Раздеваете... Вы ж ее раздеваете...”
“Нет, — сказаў я цьвёрда. — Ошибаешся ты, Буня”.
“В смысле? — ён ускінуў на мяне свае мутнаватыя вочы. — Не раздеваете, а сразу? Я вас счас бить буду, так вы уж не стесняйтесь, Олег Олегыч, чтоб я знал, что извращенца отпиздить пришел, а не просто там какого-то старичка, у которого на девочек встает”.
“Ничего у нас нет с Каштанкой, — таропка загаварыў я, нібы апраўдваючыся. — Ничего такого, что ты себе в башку вбил. Я к ней не дотронулся. Ни разу”.
“Пиздеж, — сказаў спакойна Буня. — Я видел. Как вы ее за руку держали”.
Я адвёў вочы.
“Ну, держал, и все. Больше ничего”.
“Кто ж вам поверит, Олег Олегыч, — Буня зірнуў на мяне са шкадаваньнем. Як жа хутка ў яго зьмяняліся эмоцыі. Мужык называецца. — Ясно, что вы там в квартире с ней делаете. Вместе с пидором этим, Козликом. Это фотограф? Или вы втроем? Вы ее голой фоткаете? Или?..”
“Клянусь, что ничего такого”, — сказаў я. Прагучала, канечне, глупствам. Але чамусьці — я сам зьдзівіўся — ён засумняваўся. Няўжо такое пустое, марнае слоўца здольнае яшчэ на цуды?