Меня начинает трясти от гнева. Держусь из последних сил.
— Слушайте! Я не знаю, что за бред вы несете! Но я люблю Еву, дорожу ей! Я ее спас! И вы это знаете. Мы будем вместе, что вы там себе не придумали!
— Не будете. Иди отсюда, парень. Больше ты Еву не увидишь.
— Это сказали вы?
— Это тебе скажут Архивариусы. Ева подписывает договор о том, что становится Смертной, ей запаяют знак. А потом она улетит домой. И больше ты ее не увидишь. А если попробуешь, то Архивариусы быстро напомнят об уважении законов.
Меня словно окунули в холодную воду: стою, не веря своим ушам. Не может быть!
— Смертной?
— Да, смертной. По-моему это самое разумное сейчас решение для нее.
— Нет… нет! Не может быть! Вы заставили ее! Вы не имеет права!
Я снова устремляюсь к входу в больницу. Но эта сволочь, как назло, оказывается проворной. Влетев в больницу, Ромеро дергает меня за край куртки, и я падаю на пол. Он придавливает меня, я пытаюсь вырваться, но как только начинаю воздействовать на Ромеро, меня тут же придавливает чье-то заклинание, и тело начинает сводить, выкручивая каждый мускул.
- Инициированный не имеет права применять магию на Смертных и на глазах у Смертных! — Почти орет в моей крови зов Архивариуса.
Через мгновение я слышу топот охранников, Ромеро говорит, что я преступник, что меня нельзя пускать, что у него есть какие-то бумаги на меня. Трое мужчин меня поднимают, ощупывают на предметы оружия, неприятно шаря по телу руками, и ведут меня в комнату охраны больницы, чтобы разобраться в чем дело.
Altro è correre, altro è arrivare.
Ветер дует сильный. Я с тоской смотрю на здание, сидя на скамье, съежившись то ли от безысходности, то ли от холода. Вчера с помощью заклинания левитации и своей ловкости я сумел забраться на четвертый этаж. Темнота была мне в помощь. Сейчас сильный ветер и день — меня сразу же заметят. Поэтому я сижу на лавочке и смотрю на вход в больницу, в которую меня не пускают. Моя попытка пробраться через отделение скорой помощи с треском провалилась, не начавшись. Долбанный Архиваруис каким-то заклинанием обнаружил, что я в здании. Меня вышвырнули, как пса. Ромеро добился своего.
И вот — лавочка, ветер. Уныло смотрю на входящих и выходящих, ожидая, когда Ева покинет здание. Буду сидеть до последнего, даже если замерзну. Хотя это может быть мне на руку: таким способом я точно проберусь в здание больницы.
Снова пробую позвать ее, но в моей крови пустота: не слышу ее голоса.
Я замечаю, как на улицу к месту для курящих вышла невероятная красивая женщина: статная, высокая, стройная с седыми волосами не по годам. Явно крашенная. Потому что лицо слишком молодое. На ней был черный длинный плащ, под которым прятался белый костюм. Женщина сильно выделялась из серой массы входящих и выходящих. Мужчины, которые курили возле урны, восхищенно замерли, а на ее просьбу дать прикурить тут же кинулись бить себя по карманам в поисках зажигалок.
Я хмыкнул и снова уставился на мыски своих кроссовок, нащупывая у себя жевательную резинку, ключ от доджа, который уже не мой — сестра, наверняка, его уже либо продала, либо подарила кому, а, может, вернула хозяину — Скуало, представителю мафиозного мира. В кармане так же валялась пара монет и пара фунтов. Вот и всё, что у меня есть. Охранники вытащили мой любимый нож CKF, подаренный одним русским: титан, вогнутые спуски, чертовски красивый и удобный.
Ножа нет, машины нет, денег нет, крыши нет, даже одежду оставил у сестры. И плевать! Не жалко. Всё это модное дизайнерское шмотьё пускай остается Лауре, раз она так тыкала этим мне в глаза. Перед глазами предстает моя комната в доме Лауры с навороченной техникой: музыкальный центр, приставка с видеоиграми, огромный телевизор. Только, если честно, оно мне все это нужно? Нет. Я всегда замечал: чем больше меня окружает дорогих вещей, тем хуже мне становится, превращая меня в зависимого от них. Это душит! Это утомляет. Толстовка от дизайнера, дорогая реперская кепка, джинсы и трусы Calvin Klein, кроссовки Nike — и вот это шмотьё на меня навешивает статус, как камень на шею. Люди шарят по тебе глазами и тут же дают оценку. Бесит! Как же проще было, когда мы были бедны.
Заледеневшими пальцами я вытаскиваю из кармана ключ от доджа, подбрасываю пару раз на ладони, не ощущая тяжести. Из-под края рукава на моем запястье выглядывает свежепроявившееся солнце Инквизитора. С цепочки на джинсах отцепляю связку ключей от квартиры Лауры — последняя ее хата от ухажера. Да я толком там не жил. Для меня дом остался там — на окраине Теано с нашей сумасшедшей мамой и ее обсессивно-компульсивным расстройством и шизофренией, где все краны обязательно должны блестеть, а нам нельзя носить красное, так как это приносит несчастье.