— Брысь с забора! — раздался голос сзади ребят.
Кырля обернулся и, увидев кузнеца, вспомнил про отцово поручение, о котором за дракой он совсем забыл.
— Дяденька Вавила… — начал Кырля, но кузнец махнул рукой.
— Был я у твоего отца. Беги домой, — сказал кузнец и, грузный и угрюмый, ушел в проулок.
Кырля побежал домой.
Но недолго усидел Кырля в избе.
— Куда? — крикнула мачеха.
Но отец махнул рукой:
— Пусть идет…
Никогда не видел Кырля отца таким понурым.
Когда Кырля снова очутился на улице, солдаты уже стояли у караулки. Барабан молчал. Солдаты хмуро курили и смущенно поглядывали на мужиков: не по своей, мол, воле пришли.
Начальства не видать: оно завтракает в доме у Еремея.
Мужики угрюмо смотрели издали на солдат. Вдруг Кырля увидел, что к солдатам подошел дед Игнатий и стал им что-то говорить по-русски.
— Севастополь… Герой-солдат… Россия… — слышал Кырля.
Солдаты молча слушали и только отводили глаза в сторону, будто слова деда Игнатия им в укор. Потом появился усатый фельдфебель; он заорал на деда Игнатия, и дед ушел в свою караулку.
Пока начальство завтракало, солдаты с урядниками пошли по избам.
Забегали мужики, запричитали бабы, в деревне поднялся шум, суматоха, как на пожаре.
Часть солдат выстроилась у караулки. Перед строем поставили скамейку. Только тут Кырля заметил, что солдаты пригнали с собой телегу, нагруженную свежесрубленными прутьями.
— Смотри, Кырля, твоего отца ведут, — толкнул Кырлю в бок Каври, сын кузнеца.
Молодцеватый полицейский подвел бледного Басу к высокому барину в синем мундире и сверкающих сапогах — исправнику, как объяснил Каври.
Два солдата схватили Басу и рывком уложили на скамейку. Исправник что-то сказал. Солдаты задрали рубаху на спине Басы, стали хлестать его розгами.
Гремел барабан. Какая-то баба заголосила и испуганно умолкла. Слезы горя и обиды слепили Кырлю.
У скамейки уже стояла целая очередь ожидающих порки мужиков.
Кырля не помнил, как прибежал домой. Но и дома не легче. Тощий урядник — богатый мариец из соседней деревни — выводил из хлева Буренку.
— Ой, чем детишек кормить буду? Чем кормить буду? — кричала мачеха, цепляясь за корову.
Урядник и десятский молча тянули упирающуюся и тоскливо мычащую корову.
— Чтоб подавиться вам нашим последним добром! Пусть поперек горла встанет вам эта корова! — кричала мачеха.
— Молчать! — прикрикнул урядник. — Розог захотела?!
Кырля бросился к Буренке. Урядник со злобой отшвырнул его в сторону:
— Ты еще куда, стервец!
…Три часа гремел барабан у караулки, три часа секли мужиков, три часа тащили из нищих изб жалкие мужицкие пожитки. Эти три часа запомнились Кырле на всю жизнь.
В обед две роты пехоты, четыре капитан-исправника, четыре становых пристава и семнадцать урядников во главе с вице-губернатором Ратьковым-Рожновым уехали в следующую деревню.
А вечером, когда пехотный батальон завершил свой карательный поход, вице-губернатор телеграфировал в Санкт-Петербург: «Волнения и беспорядки в Уржумском уезде прекращены. Крестьяне четырех волостей уплатили сто тысяч рублей недоимок и податей. Пехотный батальон возвращается в Казань».
Когда солдаты ушли из деревни, Кырля побежал к караулке узнать, что с отцом.
Но отца возле караулки не было. Перед крыльцом, склонив головы, стояли только три бабы и кузнец Вавила.
Кырля подошел к ним, взглянул, и в его глазах померк день: на рогожке лежал дед Игнатий. На неподвижном лице старика застыли мертвые, стеклянные глаза.
— Скончался старик, добрая душа… — тихо проговорил кузнец.
Деда Игнатия сочли зачинщиком бунта и засекли до смерти.
Кырля опустился перед ним на колени и зарыдал.
Где же, дед, теперь твои сказки? Где твои песни? Не услышит их больше Кырля.
Старика унесли в караулку, а Кырля возвратился домой, одинокий как никогда.
Дома за столом сидел староста Еремей. На полатях стонал отец.
— Ну вот, коровку вашу, значит, я купил и денежки уплатил, — говорил Еремей, — вроде, значит, уплатил за вас подать… Но я не злодей какой-нибудь и понимаю… Коровку вашу я, так и быть, вам отдам: пусть детишки пьют молоко…
— Спасибо, благодетель ты наш, — плакала от горя и от радости мачеха, не смея поверить, что Буренка опять вернется в стойло.
— Ну, а за мою заботу отработаете. Я вас не обижу, а вы меня: свои люди — сочтемся. Все мы — марийцы, один народ.