Ершовцы отошли на Лосиный ключ, семеновцы заняли Межгорье.
Раньше они вокруг да около Межгорья стояли. Вроде бы не входили в село, но и партизан не подпускали. А теперь, как видно, решили обосноваться.
Вечером Тимка, Павлинка и Кирька приходят на поле боя. Тимка ищет ершовскую саблю — он же видел, как она упала. Вот здесь, недалеко от дороги. Кирька тоже что-то промышляет. Павлинка ходит за компанию.
— Што с тобой? — Тимка замечает ее хромоту. — Ногу вывихнула?
— Ничего, пройдет, — морщится Павлинка. — Я сюда от Шумного бежала. Только стала хребтинку пересекать, смотрю: дядька Панфил скачет. Остановился как вкопанный, кричит: «Откуда взялась? Марш домой!» А я ногу о камень раскровянила, ступить не могу! Ползу по траве, охаю. Перегнулся он, хвать меня за шиворот — и в сторону. Будто кутенка возле сосенок бросил. А тут и все поскакали.
— Давай перевяжу, — наклоняется Тимка. — Что ж раньше не сказала?
— Не больно.
— Давай, говорю.
Павлинка садится на траву, откидывает голову, опирается на руки. Невзначай нащупывает что-то твердое.
— Ой, Тимка! Гляди, пистолет!
Смотрит Тимка — верно: держит Павлинка небольшой вороненый пистолетик, вполовину меньше нагана.
— Вот это да! — ахает Тимка. — Дай, погляжу. И патроны есть? Чудеса!
— Нравится? — спрашивает Павлинка.
— Еще бы!
— Бери, дарю.
— Ладно, давай ногу. — Тимка сует пистолет в карман. — Сейчас бинт оторву, — он вытаскивает из-под штанов рубаху. — Сейчас кругом отчикаю.
— Зачем?
— Она у меня длинная.
Тимка срывает подорожник, сдувает пыль, прикладывает к тряпке.
— Ноготь обязательно слетит, видишь, какой черный. Зато новый нарастет — будет как лаковый. Готово! Можешь шлепать дальше.
А Павлинка не двигается, приятно ей с Тимкой сидеть. Руки у него быстрые, сильные, глаза голубые, как небо после дождя. Волосы волнистые, белесые, будто ковыль осенью. Может, и нехорошо думать так о Тимке. Но это невольно и впервые.
— А сабли ершовской нет, — вздыхает Тимка. — Сам же видел, как она упала.
— Какой, какой? — переспрашивает Павлинка.
— Ершовской, говорю. Помнишь встречу на Шумном? Дядька Ершов — самый главный командир у партизан. После Лазо. Отчим твой на Ершова налетел, а у того конь споткнулся. И сабля по сабле пришлась. Я видел, как она выпала. А знаешь, какая сабля?
— Видала...
Тимка подробно про бой рассказывает, а сам саблю ищет. В ковылях смотрит, в кочках — нет ее нигде.
Павлинка ходит за ним, о чем-то думает.
— Слушай, Тимка, — говорит она, — а если твой отец сегодня Прокопа Егорыча убил?
— Откуда? Я же говорил тебе: он к лошади припал и дальше помчался.
— А если убьет?
— Не знаю, — останавливается Тимка. — Это же война... Разве это хорошо, когда богатые и бедные? Один с голоду помирает, а у другого пузо от жира трескается. Правильно это?
— Ну, неправильно,
— Значит, и твой отчим неправильно делает? Почему он не разделит свое добро поровну?
Павлинка не знает, почему. А что не разделит, за это она ручается.
Кирька в разговоре не участвует. Рыщет росомахой по полю. Здесь хвать, там хвать — полные карманы набил.
— Эй, Кирька, иди сюда!
Кирька знает, зачем Тимка зовет: на проверку. Да не дурак он, Кирьян Губанов. Все самое ценное в ямку зарыл, песком присыпал. Утром пораньше заберет.
— Слушаю, товарищ начальник! — выпячивает живот Кирька. — Чего изволите?
— Пойдем посмотрим, где барахлишко запрятал.
— Окстись, Тимка! Ничегошеньки нет!
— Нет так нет, сам поищу. Я видел, где закапывал.
«Што у него — глаза на затылке? — думает Кирька. — Спиной же ко мне сидел!»
А Тимка ничего не видел, он Кирьку «на пушку» берет.
Нехотя ковыляет Кирька, откапывает одну ямку. Так, ничего особенного, кроме карманных часов. С крышечкой часы, со звоном.
— Все? — хмурится Тимка.
— Как на духу! — крестится Кирька, а сам уселся на песок, где главный трофей зарыт.
— А ну встань! — командует Тимка. — Не брыкайся! — Он за шиворот оттаскивает Кирьку, осторожно разгребает песок... Ершовская сабля! Светлая-светлая, аж синевой отливает. Попробовал пальцем — острие будто бритва.
— Мародер ты, Кирька! — наступает Тимка. — По законам военного времени...
— Врешь! Это я нашел! Значит, сабля моя!
— Это сабля дяди Ершова. — Тимка гладит рукоятку. — Павлинка знает.