— Хм…
— Да и не от хорошей жизни люди в монахи идут. Может у него грехов за душой на сто лет молитв.
— Бывает, да. Знал таких?
— Знать не знал, а слышать слышал.
— Дальше что было? После того, как Вия привели.
— Я его подстрелил. Серебра в ствол всыпал, лоскутком от рясы запыжил и жахнул. Попал, вот те…
— Тише-тише, не поминай всуе, — Люциус не дал Ласке перекреститься, — Смотри, какой! Самого Вия подстрелил! А мне до сих пор не доложили. За что бы выпить?
— За упокой?
— Ха-ха-ха! — Люциус так бурно расхохотался, что чуть не упал, — За упокой души, чтоб ты знал, пьют про тех, у кого душа имеется, пусть и грешная.
— А у чудищ?
— Ведьмы, оборотни, колдуны, они по сути люди. Лешие, кикиморы и прочая нечисть, вот и Вий тот же — нелюди.
7 Глава
От стола в яму, из ямы за стол
Сверху загрохотало, а потом из большого зала послышались звуки серьезной драки. Именно, что не битвы, а драки. Мало звенела сталь, больше стучало дерево, то об дерево, то об железо, то об людей.
Люциус бросился в зал. Ласка за ним. В зале шляхтичи бегали, кричали и махали саблями в воздух. Ласка сначала не понял, кто кого бьет, но из толпы к нему вылетела деревянная дубинка.
Увернулся. Дубинка тоже на ходу повернулась. Выпивши, Ласка никогда не брался за оружие, а из подходящих предметов под руку ничего не попало. Дубинка нападала со всех сторон, а Ласка вертелся посреди зала. Казалось бы, пьяный пытается танцевать вприсядку, а невидимка его бьет.
Но никакой невидимка не мог бы так прыгать, чтобы бить то справа, то сразу же слева. То сплеча, то наотмашь, то левой рукой. Дубинка летала и била сама по себе, не имея точки опоры.
Шляхтичи вернули сабли в ножны и стали прихлопывать и притоптывать в такт.
— Прекратить! — рявкнул Люциус и добавил длинное выражение на латыни.
Дубинка метнулась в сторону лестницы в верхние покои.
На полу зала лежали и сидели несколько клиентов Чорторыльского. Еще человек пять оставались на ногах, но тоже заметно побитые. На полу лежал Вольф.
— Атаман! С этого началось? — спросил Люциус, кивнув на Вольфа.
Атаманом звался главный из душегубов. Ласка не понял, должность это или прозвище, но понял, что в любом случае кого попало так не назовут. К своему возрасту, а выглядел он лет на сорок, Атаман не отрастил брюха и не сгорбил спину. Зато смог, в отличие от всех остальных, отбиться мечом от колдовской дубинки вчистую. Из тех, что не полегли и не попрятались, только у него на лице не было свежих следов ударов.
— Ввалился с лестницы и дубинка за ним, — ответил Атаман, — Мы и не поняли, кто кого бьет, а дубинка давай нас лупить. Мы за сабли, она по пальцам. Ух, лютая штука, не иначе самого черта хвост или уд срамной.
Атаман легким движением запястья описал вертикальный круг острием меча, как бы демонстрируя, что ему и по пальцам не попало.
— Кшиштоф, взять его и держать, как следует. И второго тоже.
Люциус торопливо побежал вверх по лестнице. Душегубы придвинулись к Ласке. Ласка потянулся к сабле.
— Не балуй, — сказал Кшиштоф.
Этот, судя по голосу, старший из них в смысле возраста. Но по голове получил, что аж черепушка промялась. Разве можно после такого удара остаться на ногах? И вообще, разве череп мнется? Он не должен ломаться, чтобы мозги наружу?
Ласка их нисколько не испугался, но первым обнажать клинок в гостях не хотел. Равно как и убегать. Он ничего не только плохого, а даже и предосудительного не сделал. Побежать — значит, дать себя заподозрить, показать, что за тобой есть какая-то вина.
Люциус вернулся злой.
— Ты зачем, негодник, среди бела дня в моем дому по сундукам шаришь? — строго спросил он лежавшего на полу Вольфа, к шее которого шляхтичи приставили две сабли.
— А ты, стало быть, мне зубы заговариваешь, пока меня грабят? — Люциус повернулся к Ласке.
Ласка замешкался и ничего не ответил.
— Бес попутал, — пожал плечами Вольф.
— Какой такой бес? — скептически и как-то с издевкой спросил Люциус.
— Да сам знаешь, какой. Тут в округе бесов не то, чтобы много.
— Вот я вас обоих и накажу. Нечего свои окаянные помыслы на беса сваливать! Бес, он напраслину не любит. Ой как не любит!
— Еще бы нас волновало, что там бес любит, что не любит, — сказал Ласка.
— Это ты только что говорил, что на Руси водку гонишь? — Чорторыльский повернулся к нему.
— Я.
— А знаешь, кто и зачем ее выдумал?
— Мы, православные, чертовых выдумок не боимся, — ответил Ласка по-батиному, — Крестим чарку да пьем во славу Господа.