Клетка пошла на дно, птица выскользнула из нее, и Ласка понял, что выплывет или попугай, или он. Птица оказалась очень тяжелой, а судорожно дергавшиеся мокрые крылья гребли на дно.
Вдруг кто-то схватил его за ворот кафтана, вытащил на поверхность воды, тут же выпустил и нырнул снова. Ласка вдохнул, сориентировался левой рукой и ногами, чтобы не утонуть, и тут груз в правой руке неожиданно полегчал, как будто из глубин вынырнул сом и отожрал половину попугая.
Птица пулей вылетела на поверхность, взмахнула крыльями, но, поскольку попугай не гусь, то намокшие перья не дали ему опоры, и он опустился на водную гладь. Другая птица устроила бы истерику, но этот попугай, похоже, понимал своей большой головой и то, что, сев на воду, он не утонет, и то, что с воды он не взлетит.
Подгреб ночной паромщик.
— Залезайте, господин хороший.
Ласка закинул птицу и сам вскарабкался на борт. Руку свело вокруг попугайских ног.
— Вот только пикни сейчас, — сказал он попугаю и повернулся к паромщику, — Тот берег. Полталера.
Паромщик посмотрел не на Ласку, а на человека, сидевшего на носу лодки. У его ног стоял фонарь со свечой.
— Звезды обещали хорошую рыбалку, — сказал пассажир.
— С кем имею честь? — ответил Ласка типовым вежливым выражением.
По одежде и по выговору он сразу понял, что перед ним дворянин. Светловолосый, голубоглазый. Выглядит лет на слегка за тридцать, в самом золотом мужском возрасте, когда еще не растрачено здоровье и уже нажит жизненный опыт.
— Фредерик фон Нидерклаузиц.
— Иван Устинов сын Умной, — Ласка решил, что представляться прозвищем в ответ на титул неприлично.
— Русский, поляк, литвин?
— Русский. Москва.
Фредерик поднял фонарь и поднес поближе, чтобы осветить лицо собеседника.
— Похож. Или вы там все на одно лицо.
— На кого?
— Как зовут твоего отца?
— Устин, — удивленно ответил Ласка и понял, что для не понимающего по-русски немца выражение «Ustinov sin» даже если содержит знакомый набор звуков, не означает «Sohn von Ustin».
— Он не рассказывал тебе про корабль?
— Рассказывал. Его освободили из плена рыцарь, священник и трое разбойников.
— По какому делу мы, то есть, они зашли на корабль? — немец ощутимо напрягся.
— Чтобы освободить похищенную девицу, красавицу Кармину.
Собеседник расслабился. Немец не торопился с ответной репликой, и Ласка посмотрел на него внимательнее. Возрастом немного за тридцать, волосы светлые, почти белые, глаза вроде голубые.
— Вы тот самый Фредерик? Котик?
Фредерик широко улыбнулся.
— Отец жив?
— Жив, Божьей милостью.
— Пррро меня забыли? — спросил попугай, раздумывая, клюнуть или не клюнуть.
— Говорящая птица? — удивился Фредерик.
— Божьей милостью попугай Его Имперрраторррского Величества! Кррраденый!
— Не стыдно? Отца позоришь.
— Да я же для него!
Лодка ткнулась в берег.
На берегу уже толпились солдаты и среди них поднятый по тревоге начальник птичника, также известный, как гефлюгельшталльфюрер.
— Я вам не какой-то вор, а рыцарь из Кракова с секретным предписанием. Представьте меня императору пред ясны очи и получите награду, — Ласка решил отыгрывать любезно предложенный Твардовским вариант насчет поссорить Фердинанда с Сигизмундом.
— Какую еще награду? — удивился гефлюгельшталльфюрер.
— Вот если ты вора поймал, то ты просто свою работу сделал. С такой ерундой ты к императору на прием не попадешь. Зато, если поймал рыцаря, да еще иностранного, да еще с секретным предписанием, то тебе прямая дорога к государю.
— Зачем же мне к государю?
— Вестимо зачем. За наградой. Или челом бить, если повод есть. Или скажешь, что ты рад служить и ничего тебе не надо, тогда он тебе за верность жалование поднимет.
— Ты, воришка, не понимаешь, кто такой император. К нему гусекрадов не водят. И к королю не водят.
— Так отведи меня к начальнику на ступеньку ниже короля. К министру или к принцу, а дальше как он скажет. Я же говорю, что не простой вор, а с секретным предписанием.
Предложение переложить ответственность на принца гефлюгельшталльфюреру понравилось, потому что с подачи принца к нему мог бы заглянуть и сам император, который не так уж часто бывал в Вене, а последний раз заходил посмотреть на птиц в незапамятные времена.