Они остановились перед самым туннелем. Фалько, покосившись, благо стоял вполоборота, отметил, что замерли и два силуэта позади.
– Насколько я знаю, все, кто были моими начальниками с семнадцатого года, когда я вступил в Красную армию, один за другим пали жертвами чисток. Им предъявляли совершенно абсурдные обвинения, однако же вот… Как говорит товарищ Сталин, есть человек – найдется и вина.
Ева Неретва, подумал Фалько. Товарищ Пабло постепенно сужает круги, подбираясь к этой теме, – но зачем? Фалько снова взглянул на черную полосу воды и зев туннеля.
– Военные в больших чинах, герои революции и Гражданской войны, ветераны партии… И представьте себе, все они на суде признавались, что были агентами империализма, называли себя врагами народа… Я едва ли не единственный из того призыва, кто еще жив и на свободе.
Фалько слушал его напряженно и немного растерянно. Впитывал каждое слово, вникал в каждый оттенок смысла. Доверительный и миролюбивый тон Коваленко не давал забыть, что этот человек – его силуэт был едва различим во тьме, – так спокойно и непринужденно стоявший рядом, возглавляет мощную организацию шпионов и убийц. И что двое таких находятся сейчас в десяти шагах у него за спиной.
– Несколько дней назад мне прислали из Москвы две инструкции. Одна содержала приказ ликвидировать Лео Баярда, по поводу которого мои руководители получили то, что на их языке называется «неопровержимые доказательства» его причастности к троцкистской деятельности, его работы на иностранные разведки, его счетов в швейцарских банках и прочего, вам известного.
– С чего вы взяли, что мне это известно? И что именно мне известно?
Снова послышался негромкий смех. Несмотря на темноту, Фалько по блеску глаз понял, что Коваленко не сводит с него пристального взгляда.
– Не обижайте моих информаторов. Тем более не будем попусту тратить время – его у нас немного. Как я сказал, мне почти одновременно отдали два приказа. Первый – закрыть вопрос с Баярдом. Второй – прибыть в Москву. И вот это мне не очень нравится. В свете того, что я рассказал вам, такая перспектива не может не встревожить советского человека, какое бы положение он ни занимал.
– Сомневаюсь, что вы…
– Предоставьте сомневаться мне, а сами просто слушайте. – Хотя Коваленко понизил голос, было заметно, что тон стал почти неприязненным. – Мы вышли на эту прогулку не за тем, чтобы вы излагали свои сомнения, на которые мне, честно скажу, плевать, а затем, чтобы выслушали, что я имею вам сообщить… Понятно?
– Понятно.
– Вот и хорошо. Итак, эта вот инструкция, которая сводится к «возвращайтесь на родину, товарищ, нам надо кое-что обсудить», меня не обрадовала. Слишком много я повидал на своем веку, чтобы клюнуть на такую наживку. Может быть, в Москве и впрямь решили что-то со мной обсудить, а может быть – присоединить меня к тем, кто подписал признание ради спасения семьи или чтобы умереть легкой смертью.
Коваленко замолчал. Взял и долго держал намеренную, театральную паузу.
– У вас есть семья? – спросил он наконец.
– Не помню.
– А у меня дочка.
– Да? – Фалько с интересом поглядел на Коваленко, представшего ему в новом свете. – Не знал.
– Теперь знаете. Она у меня одна… Сейчас лечится в швейцарском санатории. У нее слабые легкие. Мать у нее умерла, она воспитывалась у моей сестры.
– Понимаю.
– После долгих раздумий я разработал план. Закрыть дело Баярда, но без оглядки на мое начальство.
– А вот этого – не понимаю.
– Сейчас поймете. У меня создалось стойкое впечатление, что вся история с Баярдом сфальсифицирована вашей службой и абвером. При участии еще кое-каких структур.
– Почему же тогда вы действовали против него? Если вся история с ним – моих рук дело, как вы утверждаете.
Коваленко снова помолчал. Казалось, он пытается одолеть последние сомнения. На краткий миг и впервые за все это время Фалько понял, что собеседник колеблется.
– С одной стороны, – сказал тот наконец, – я выигрываю время и могу задержаться с выездом в Москву. С другой – кое-что предлагаю третьим лицам. Совершаю акт доброй воли.
– Кому же?
– Вам. И вашим руководителям.
По мосту снова с грохотом пронесся поезд. Фалько, переждав шум, не сразу, но обрел дар речи:
– Иными словами, вы решили стать перебежчиком?