Он холодно размышлял о Лео Баярде и Эдди Майо. Часа два назад купил газеты и в вечернем выпуске «Пари-Суар» увидел заголовок: «Французские интеллектуалы на содержании у фашизма?» Имена не назывались, но Фалько знал, что это лишь вопрос часов: все пули ложились в одну мишень, и скоро в «яблочке» окажется герой испанских небес. С саркастической ухмылкой он спрашивал себя, даст ли Коминтерн Баярду время защититься публично или решит вопрос быстро, пока скандал не разгорелся. Такой исход, в конце концов, устроил бы всех, за исключением, разумеется, Баярда. А длить эту историю, двигаться по спирали заявлений и опровержений – значит, еще сильней пятнать репутацию. И Фалько, знакомый с советскими методами, не сомневался, что Москва будет резать по живому.
Тут мысли его, естественно, обратились к Павлу Коваленко. Фалько никогда не видел руководителя группы «А», но знал основные вехи его биографии: киевский еврей, во время Гражданской войны партизанил, устраивал акты саботажа, диверсий, террора, а потом поступил на службу в контрразведку ведомства, которое называлось сперва ГПУ, а потом НКВД. Сталин поручил ему координировать деятельность коммунистов в Испании. В «красной зоне» Коваленко был человеком Москвы и непререкаемым авторитетом, контролировал испанскую политическую полицию и доставку оружия, отвечал за транспортировку золота из Банка Испании, включая и то, что было потеряно в Танжере. Но особенную известность снискали ему чистки инакомыслящих – по официальной терминологии, «агентов империализма», – проводимые в последние месяцы, когда пошли повальные казни бойцов интербригад и испанских троцкистов, заподозренных в измене.
Оглядывая эту панораму и зная, что Коваленко сейчас в Париже, Фалько не нуждался в хрустальном шаре, чтобы предсказать судьбу Лео Баярда. Если настали такие времена, что людей расстреливают, не утруждая себя доказательствами их вины, появление в Париже такой фигуры, как советский чекист, равносильно приходу шакала в овчарню.
От этого сравнения Фалько снова усмехнулся задумчиво и горько. Приливы и отливы бытия, подумал он. Лотерея. Каждому из нас сужден свой час, но для одних он настанет раньше, чем для других.
Собрав вещи, он в последний раз обвел взглядом номер и ванную. «Взглядом цыгана», как называли это его инструкторы. Ничего не оставляй после себя, говорили они, и прежде всего – ничего такого, что может тебя выдать. Иногда забытый клочок бумаги, письмо или счет, раздавленный окурок могут привести к непредсказуемым или опасным последствиям. Люди его ремесла должны покидать место своего пребывания, как призраки, исчезать бесследно. Выйти из ниоткуда и быть готовыми без усилия вернуться в никуда.
Он положил шляпу и плащ рядом с чемоданом на кровать. Потом закурил и взглянул в окно. На бульваре быстро темнело. Снаружи не доносилось никаких звуков, и, казалось, что город накрыт колоколом, из-под которого выкачали воздух. Сквозь ветви деревьев видно было, как вспыхнули уличные фонари и замелькали фары машин, а чернота неба наконец поглотила последние багрово-красные пятна над колокольней Сен-Жермен.
От Коваленко мысли его невольно перешли на Еву. Это было неизбежно. Он всегда старался не думать о ней, но порой не удавалось удержать полет воображения или воспоминания. Не мог он избавиться и от странной печали, одолевавшей его в такие минуты и столь похожей на теплый моросящий дождик над пустошью.
В оконном стекле отражались абрис худощавого лица и огонек сигареты. Фалько вынул ее изо рта и совершенно беззвучно произнес имя этой женщины.
Ева Неретва.
У него никак не получалось забыть ее. Для этого нужна вторая жизнь, а ему, кажется, и первой-то не дожить.
Ева Неретва, она же Ева Ренхель, она же Луиза Гомес. Сотрудник Управления специальных операций НКВД.
«Будь осторожен», – сказала она ему однажды – в ту странную ночь, в 108-м номере танжерского отеля, как раз в те минуты, когда ее товарищи пытали радиста Фалько.