- Стыдись! - сурово оборвал его Гашем. - Пользуешься в низменных целях своим положением, а делаешь вид, что стоишь на страже закона! Однако Сейфулла Заманов кое о чем уже догадывается.
У Дагбашева характер был покруче, чем у Гашема.
- Нужны, братец, доказательства! Требуются хотя бы три свидетеля. Без полноценных свидетелей вся эта болтовня - пустой орех... И красотки Дильбар Заманов никогда не доищется. На сто ворон достаточно одного меткого камня из пращи!.. Многие толкуют о распутстве Мелек Манзар-ханум, но я лично ее не осуждаю, ибо не имею доказательств.
Субханвердизаде гневно свел брови.
- Если твои глаза, пьяница, еще способны видеть, то взгляни как-нибудь на разбухшие папки у Заманова, - пригрозил он.
Дагбек с деланным изумлением оглянулся.
- Где же Нейматуллаев? Исчез, как просо в жерновах мельницы! А мне, признаться, захотелось полакомиться шорбой с кислинкой.
- Вот тебя Заманов и Гиясэддинов и смелют, как просо, - с истинным наслаждением пообещал Гашем. - Они тебе, племяннику кулака, привяжут бубенец на шею.
- Я юрист, - бесстрашно возразил Дагбашев. - Стращай этой девяткой (Девятка в баккара бьет все карты; открывший девятку - выигрывает - ред.) других! Никто за предков, а тем более за дядюшек не в ответе.
- Тебе же поручили дело Нейматуллаева, расхитителем его прозвали, хищником, - не унимался Субханвердизаде.
- Закон подобных поступков не допустит! Твой дядя ку-у-улак!.. издевательски пропел он, явно передразнивая Гашема. - А Нейматуллаев кристально чистый кооператор, и я не позволю Мелек Манзар-ханум оросить нежные щечки слезами! Как раз Заманов намекал мне, что в исполкоме творятся безобразия.
- Это он говорил о трех тысячах пособия, какие я вручил тебе, дармоеду, осклабясь, заметил Субханвердизаде.
- Все ответственные кадры получают пособия. Не станет он привязываться к бедняку пролетарию.
Да, такого смельчака было трудно смутить...
- Ты чего разошелся? - гаркнул Гашем. - Окати-ка голову холодной водой, авось поумнеешь!
- Справедливы твои слова, братец, - безропотно согласился Дагбек, твердыми шагами прошел в соседнюю комнату, шумно заплескался там под рукомойником. Вернувшись, он взбил гребешком волосы, потемневшие от воды, носовым платком тщательно вытер лицо и руки.
- Так что же делать? - спросил он.
Обрадовавшись, что привычное чинопочитание восстановлено, Субханвердизаде распорядился:
- Арестуй директора маслозавода. Он - старинный друг Заманова, всегда обедают вместе. Проведи внезапную ревизию. Безусловно, обнаружится нехватка!.. Не может быть, чтоб директор не сдабривал маслицем кушанья, подносимые Заманову. Вот мы и бросим тень на принципиального и неподкупного Заманова, мечтательно заметил он.
- Не годится, - подумав, сказал Дагбек.
- Почему же не годится?
- Потому что это пустяки, и никого они не заденут, не запятнают. - И Дагбашев встал, давая этим понять, что беседа окончена.
- Подожди, - схватил его за полу френча Субханвердизаде. - Куда? Видел нашего "лесного друга"? У Зюльмата был?.. Как, его все еще кормит и ублажает твой дядюшка, почтенный Гаджи Аллахъяр?
- Ну, был. Ну, видел, - нехотя ответил Дагбашев.
- Когда? Где? В котором часу? - Теперь Гашем и Дагбашев словно поменялись ролями.
- Я ехал мимо скалы Ак, пробирался сквозь густой можжевельник... Милиционера Хосрова я оставил в деревне.
- Так, так, - понукал его Субханвердизаде.
- Кругом густой лес, тишина. В ушах звенит... Смотрю, из-за камня торчит дуло винтовки. Признаюсь, испугался, придержал коня... Но протянуть руку к нагану уже поздно. Подумал: в горах "лесных братьев" немало, - кто в суматохе отличит меня от Заманова? Всадят вот сейчас в ребра пулю и унесут мою старенькую серую шинель. Да еще кожу с меня сдерут, набьют ее навозом. Сижу в седле неподвижно, боюсь пошевелиться, вот-вот конец...
- Э, не мямли, ради аллаха, не мямли!
- А со всех сторон в лесу слышатся посвисты, и, конечно, не птичьи... Окружают меня, берут в тиски. Даже небо вдруг почернело от страха за мою судьбу. Но дуло винтовки неожиданно исчезло, из-за кустов вышел Зюльмат, снял меня с седла, обнял и, будто соль с моего лица слизывал, всего покрыл поцелуями. Не мешкая, я отдал ему все полученные от тебя, братец, "зернышки"... - нараспев, словно урок отвечал учителю, рассказывал Дагбашев.
При этих неосторожных словах Субханвердизаде скривился, бросил тревожный взгляд за дверь.
- Зюльмат сказал: "Клянусь хлебом-солью Гаджи Аллахъяра, моя жизнь принадлежит тому человеку". Ну, значит, тебе, братец! - простодушно добавил Дагбашев, хотя объяснений тут не требовалось.
- А как он себя чувствует? Каково настроение?
- Ах, он ужасно изменился, - паясничая, вздохнул Дагбашев. - Усы его пожелтели и отросли до того, что их можно вполне закладывать за уши. Глаза будто провалились в колодец и сверкают оттуда, из мрака, битым зеркальным стеклом! За каждую щеку можно легко впихнуть по куриному яйцу, - так исхудал... От шинели остались одни лохмотья, на ногах чарыки, брючишки тоже в клочьях...
- Дальше, дальше! - И Субханвердизаде в изнеможении
закрыл глаза.
- А дальше он сказал, что скитания в горах довели его до полного отчаяния, что переходить то и дело Араке, захлебываясь в волнах, невозможно, что колхозы-совхозы укрепились и крестьяне от них уже не отстанут. И если ты, братец, к тому же проведешь в горах шоссе, то нашему "лесному другу" придется незамедлительно поднять обе руки вверх и сдаться на милость победителей.
- Да ведь татарин расстреляет и его и нас! - бешено взвыл Субханвердизаде.
- Ах, как правдивы твои слова, братец! - восхитился Даг-бек Дагбашев. - Но не исключена возможность, что Зюльмата-то амнистируют, а тебя поставят к стенке.
Субханвердизаде так привык пугать людей, что не допускал мысли, что и его можно одним небрежно брошенным cловцом привести в смятение.
- На что же надеется этот длинноусый бродяга?
- А он считает, что у советской власти сердце великодушное. Упаду, дескать, в ноги Демирову, попрошу у партии прощения, может, и сжалится... Сказал еще, что в Иране те самые, ну, толстопузые, непрерывно его обманывают, облапошивают, так лучше уж умереть в родном гнезде, чем нищенствовать на чужбине.
- У-у-у, дурак, безмозглый слизняк! - прорычал Гашем в бессильной ярости.
- Ну, так я ему не мог сказать, - пожал плечами Дагбашев; улыбался он наивно, совсем по-детски. - Я лишь напомнил пословицу: "Разводишь пчел, не жалуйся на укусы, - тебе же доведется облизывать пальчики!"
- А он? - продолжал допрос Субханвердизаде, прикидываясь невозмутимым.
- А он сказал, что терпит все напасти исключительно из-за Гашема, что фотографию Гашема-гаги ему показывали в Иране люди, разговаривавшие на английском языке... И он, значит Зюльмат, поклялся во всем слушаться товарища председателя исполкома.
- Что у тебя за отвратительная манера выражаться! - вспылил Субханвердизаде.
- Каков есть, - мерзко хихикнул Дагбек Дагбашев. - Похоже, что наш "лесной друг" сварит в кипящем котле наши головы, сожрет, обглодает их, а голые сухие черепа наденет на свой дорожный посох и поднимет высоко к небу! - плавно закончил Дагбашев.
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Серебристый самовар шумел, плевался крутыми струями пара, подбрасывал дребезжащую крышку. Отправившись на базар, Афруз-баджи забыла о нем, не прикрыла конфоркой трубу.
Не обращая внимания на возмущенно бурлящий самовар, Мамиш и Гюлюш, проснувшись, откинули одеяльца и, с удовольствием болтая в воздухе голыми ножками, мирно беседовали.
- Все-таки мой автомобиль куда лучше твоей куклы! - серьезным тоном заявил мальчик.
Гюлюш не согласилась с таким утверждением, схватила со стула голубоглазую, русоволосую, с неправдоподобно красивым, личиком куклу и осыпала ее жаркими поцелуями.
- Твоя машина ржавая, грязная! - обидчиво выкрикивала она. Моя дочка нарядная, красивая, ласковая!.. Брат презрительно шмыгнул носом.