- Пить с Силеном - занятие небезопасное. Одна женщина - дочь царя - дошла до такого экстаза, что растерзала собственного сына, приняв его за дичь.
Незнакомец весело смотрел на Ивана, будто растерзать кого-то - забавное приключение, анекдот для легкой беседы.
- Что, придумал желание?
- Нет. Я боюсь ошибиться, - Иван увидал стоящее напротив незнакомца такое же плетеное кресло и, глазами спросив разрешение, сел в него, после благосклонного кивка.
- А вы, вы тоже служите Диане?
Незнакомец рассмеялся.
- Прекрасной охотнице служат все - и боги, и звери, и люди. Но я не служу - я помогаю.
Странно, что ты меня не узнаешь - я присутствую при любом начинании, при любом конце. Каждое озарение гения, каждый шаг влево или вправо от рутины, каждое новое утро и новая ночь, новое знакомство, дружба, вражда, любой прорыв, хоть на пол сантиметра - и я там.
- Она назвала вас Янус.
- Это старое родовое имя. Прозвище. В старом Риме у Бога всех начал и завершений настоящее имя было тайной. В разговоре называли Янусом. Юстицию чтили больше - «прозвищ» не давали.
Ивану было и стыдно и страшно спрашивать, но даже в чудесном, радостном мире Дианы он оставался хоть на чуточку оперативником (правильнее сказать - любопытным малым, как и любой из нас), и он спросил тихо:
- А зачем же оторвана голова у Петра Ильича?
Незнакомец искренне удивился:
- Как это зачем? Как же начинать новое, не выдрав с корнем старое? Это будет не новое, а какое-то молодящееся старьё. И потом, свежие ходы и дороги всегда непривычно выглядят. Кстати, голову Петр Ильич уже давно потерял, а носил что-то похожее больше для приличия - чтоб людей не смущать.
...
- Что же просить у неё?
- Напросись вместе с ней на охоту - уверяю тебя, не пожалеешь.
- А где будет охота?
- Где? Весь мир принадлежит Богине - Диана охотится, где пожелает и когда ей угодно. Чувство охотника - чувство победителя-чемпиона - самое сильное чувство. Перед ним бессильны и боги, и сам Хаос, их породивший.
Иван вернулся к столику, за которым недавно пила кофе Богиня (сейчас там никого не было, кроме двух шустрых белок, грызущих печенье, лежащее в вазе из желтоватого камня), поставил корзинку с персиками и приготовился ждать. Ждать долго не пришлось: вдруг всё переменилось. Блаженная нега ясного, чуть ленивого утра сменилась возбужденной деятельностью: охотничьи псы нервно забегали кругами, ловчие соколы, резко хлопая крыльями, слетались с макушек деревьев к полянке и грозно клекотали, барсук быстро притащил откуда-то огромный колчан со стрелами и, в довершении всего, из кустов грозно вышла уже знакомая Ивану медведица и призывно заревела.
Диана вышла из домика, который, дрожа, рассыпался на кирпичики, пыль и обломки и вздымался ввысь белоснежным храмом, теряющимся в облаках - она была одета в тунику и сандалии, за плечами у нее висел лук.
- Ты решил? - спросила она незнакомым голосом - Ивану показалось, что с ним говорит бездна.
- Да. Я хочу видеть твою охоту, - сказал он, с ужасом видя, что человеческих глаз у Богини не было, а были бездонные кусочки синего, светящегося неба.
- Хорошо. Можешь сопровождать меня.
Тут же к Ивану подошла львица и легла у ног, приглашая сесть ей на спину. Диана села верхом на косматую медведицу, ворота, отделяющие сад от остального мира, медленно открылись, и охота Богини торжественно двинулась: псы, соколы, медведица, львица.
Город, по которому они проезжали, был, как город во сне - знаком и неузнаваем: Иван видел и разговаривающих, и молчащих людей, идущих густыми, перемешивающимися массами по тротуарам, и автомобили, надсадно ползущие в несколько рядов в обоих направлениях - но всё это было, как голограммы, прозрачно, неплотно и нереально. Собаки и медведица проходили сквозь «призрачных» людей, автомобили, дома, зато плотным и материальным был лес, растущий прямо на площадях и через небоскребы уходящий в небо, протыкая и разламывая их. Дома как бы висели на ветках леса, будто выстиранное и развешенное для просушки белье. Иван заметил, что временами медведица (она была громадной) наступала на человека - иные шли дальше, а некоторые падали, превращаясь в давленое месиво. Некоторые машины проезжали под лапами медведицы без вреда для себя и своих пассажиров, а некоторые оказывались растоптанными в лепешку.
Охота продвигалась, и лапы медведицы становились густо обагренными человеческой кровью - она шла, и мягко, с тихим хрустом давила не разбирая, кто там внизу - дети, женщины, преступники или святые.