Выдающийся морфолог, специалист по анатомии мирового класса, не находил непреодолимых препятствий при решении проблемы «необратимости эволюции», согласно принципам которой возможен переход от гигантских и, следовательно, узкоспециализированных форм к мелким, допускающим разные направления развития. В подтверждение своей «гигантоидной концепции» эволюции человека Вейденрейх привлек материалы из истории развития других млекопитающих, в частности собак. Человеческий череп уменьшался в размере и облагораживался в процессе эволюции: тоньше и меньше становились его кости, сокращалась степень выступания вперед лица, по мере увеличения объема мозга уменьшалась массивность стенок мозговой коробки, она округлялась, а свод поднимался выше. Вейденрейх обратил внимание, насколько велика морда и мала мозговая коробка, занимающая лишь заднюю часть черепа, у гигантских разновидностей собак. Иное дело мелкие породы, вроде спаниеля короля Чарлза, у которого мозговая коробка составляет большую часть черепа, а морда выглядит как небольшой довесок к нему. Бульдоги, «переходная форма», занимают промежуточную позицию: морда у них уменьшилась, но еще не настолько, чтобы преобладала мозговая коробка. Изменение от гигантов к «микроформам» происходило, согласно утверждениям палеоантрополога, совершенно идентично как у человека, так и у собак.
Вейденрейха, обессмертившего свое имя блестящими исследованиями синантропа, настолько взволновала внезапно открывшаяся перспектива в ином ракурсе осветить проблему становления людей, что он, по-прежнему ничего не зная о судьбе Кёнигсвальда, обратился к правительству Голландии с просьбой разрешить ему опубликовать описание полученных с Явы муляжей и выводы, следующие из их анализа.
Разрешение он получил, а Кёнигсвальд тем временем переживал необычайно тяжкие в своей жизни дни, мучаясь за судьбу с таким трудом собранной коллекции останков питекантропа. Японцы, захватив Бандунг, отдали распоряжение сдать все упомянутые в публикациях образцы в большой сейф Геологической службы, который поступал отныне под охрану военных. Рискуя навлечь на себя самые худшие последствия, Кёнигсвальд принес и положил в сейф не подлинные находки, а исключительно точно сделанные муляжи. Покрытые темной пылью, они выглядели как настоящие ископаемые. Во всяком случае, чиновники не отличили их от подлинников. Реставрированные черепа Кёнигсвальду пришлось вновь разъединить на части, а отдельные фрагменты подлинников, заменив в сейфе копиями, он припрятал. Теперь, если бы даже японцы действительно увезли сейф с наиболее ценными экспонатами в свою страну, как они предполагали со временем сделать, на Яве все же осталось бы несколько образцов, с помощью которых можно было бы в будущем продолжить исследования. Нижние челюсти питекантропов Кёнигсвальд успел извлечь из сейфа и припрятать в груде костей, не представляющих особой ценности.
С находками, не упомянутыми в отчетах, дело обстояло проще: челюсть мегантропа и череп «питекантропа массивного» взял спрятать у себя геолог из нейтральной Швейцарии доктор Мёлер, а коллекцию зубов питекантропа и гигантопитека согласился принять шведский журналист Ральф Бломберг. Опасаясь обысков, он уложил зубы в бутылки из-под молока и, тщательно закупорив их, ночью закопал во дворе своего дома. Риску подвергала себя и жена Кёнигсвальда, она взялась сохранить один из наиболее ценных отделов последнего из найденных черепов питекантропа — верхнюю челюсть.
Так вскоре после открытия начались новые приключения с костями предков, в любой момент готовые прерваться трагическим оборотом дела. Японцы отлично понимали, какую громадную научную ценность представляют экспонаты, собранные в большом сейфе, и поэтому проявляли заботу о коллекциях и музее Геологической службы. Они с настороженностью относились к старым сотрудникам, но даже специалисты так и не смогли заметить подмены подлинных костей муляжами. К тому же новые хозяева Явы твердо верили, что выиграли войну, и не торопились переправить останки предков в Японию. Лишь однажды последовал приказ представить в качестве подарка ко дню рождения императора Хирохито один из черепов обезьянолюдей. Выбор пал на лучше других сохранившийся одиннадцатый череп нгандонгского человека. Вскоре он отправился в длительное и опасное в условиях войны путешествие на север, в Японию. О дальнейшей судьбе подарка Кёнигсвальд, разумеется, ничего знать не мог.
Вначале японцы позволили Кёнигсвальду продолжить работу в Геологической службе, но в конце войны, когда империя стояла на пороге краха, его, как и других коллег, заключили в концентрационный лагерь, разлучив с женой и дочерью. Лишь после разгрома Японии союзные войска освободили пленников из лагеря, и он смог узнать, что ближние его остались живы. «Я возвращаюсь к жизни опять!» — воскликнул Кёнигсвальд при радостном известии. Его счастье было дополнено тем, что с риском для жизни запрятанные останки питекантропа полностью сохранились. Что стоила по сравнению с этим весть о разграбленной квартире, исчезнувшей библиотеке и погибших коллекциях костей млекопитающих, которые хранились дома! Главное, что ужасное бедствие пережил благополучно предок.
Как только восстановилась связь с Явой, Вейденрейх через Музей естественной истории сразу же пригласил Кёнигсвальда прибыть в Нью-Йорк вместе с коллекциями черепов питекантропа и нгандонгских неандертальцев, а также челюстями мегантропа, зубами гигантопитека и прочими находками, с помощью которых можно было вновь приступить к разработке самой увлекательной из проблем — становления человека. В сентябре 1946 г., преодолев последнее препятствие (строгий таможенный досмотр в Филадельфии), останки предков нашли, наконец, свое пристанище в сейфах Музея естественной истории. Вейденрейх рассказал Кёнигсвальду, как американцы безуспешно пытались перед самой оккупацией Явы в 1942 г. получить разрешение вывезти коллекции из Бандунга. Власти их предложение, однако, отвергли, и кто знает, как ни парадоксально, но, может быть, такое решение спасло питекантропа; только здесь, в Нью-Йорке, Кёнигсвальд узнал печальное известие о таинственном исчезновении коллекции черепов синантропа, вывезенной из Пекина командой морских пехотинцев армии США. Что же касается единственной потери в собрании яванских черепов, то Кёнигсвальд знал конечный пункт маршрута, по которому следовал нгандонгский неандерталец, — Токио, а затем Киото. Поэтому он информировал о своей потере военную разведку США, занятую тогда кроме прочих дел также поисками черепов синантропа. В декабре 1946 г. в его кабинет зашел молодой офицер Вальтер Файрсервис и вручил Кёнигсвальду нгандонгский череп. Оказывается, в последние годы он хранился в императорской сокровищнице в Киото среди других редкостей.
Совместная работа Кёнигсвальда с Вейденрейхом продолжалась полтора года. В то время как первый обрабатывал черепа питекантропа, его коллега готовил к публикации книгу, в которой исчерпывающе описывались «люди с реки Соло» — нгандонгские неандертальцы. Кроме того, Вейденрейх, несмотря на скептицизм большинства палеоантропологов, продолжал разрабатывать свою «лебединую песню» — детали «гигантоидной» теории происхождения человека. Мысли, связанные с нею, он изложил в книге «Люди, гиганты, обезьяны». Напрасно Кёнигсвальд обращал его внимание на то, что челюсть мегантропа залегала в том же горизонте черных глин, где ранее нашли череп «питекантропа моджокертского», или, если применять его терминологию, «массивного», что ставило под сомнение вывод о мегантропе как предковой форме последнего и, возможно, вообще отделяло его от магистральной ветви родословного древа человека. Что же касается гигантопитека, то возраст его еще более проблематичен. Во всяком случае, он определенно не на много превосходит по возрасту самого позднего из питекантропов — «прямоходящего». Гигантская обезьяна скорее странный современник его, чем предок, что, впрочем, не менее интересно для палеоантропологии, поскольку встает вопрос о необычайно густой разветвленности древа гоминид. И вообще, время, когда это древо представлялось в виде одинокого голого ствола, лишенного боковых побегов, кануло в прошлое. Однако Вейденрейх отмахивался от предостережений друга: «У вас на Яве часты извержения вулканов. Лава на своем пути могла захватить, сдвинуть и перемешать костные останки предков из горизонтов разных эпох. Поэтому при определении возраста гоминид решающим следует считать их размеры и степень примитивизма». Когда Кёнигсвальд слушал подобное, в памяти его неизменно всплывал образ упрямца Дюбуа; не правда ли, знакомая категоричность и странное нежелание принять во внимание факты, разрушающие ранее сложившиеся представления?