— Себя, — сказал Зенон.
— Себя? Нет. Богов, — сказал Антигон. — Они винили бы богов, и это хуже, чем Антигона, потому что гнев против богов оборачивается бунтом против всех отеческих устоев. Эпикур говорит: надо запретить Панафинеи, издать новый приказ — об их запрете. Приказ против кого? Против установлений эллинских богов? Против традиций отеческих? Только безумец может издать такой приказ, потому что он равнозначен смертному приговору самому себе. Что говорит Стратон? Я спросил его об этом, когда он пришел, и он сказал: не дело философов решать за политиков, потому что это всегда кончается плохо для философов. А что скажешь ты, непреклонный Кратет?
Антигон продолжал стоять, и потому встал и Кратет. Он был высокого роста, бел, длиннолиц. Осанку имел величественную, голову держал высоко, непокорно. И голос у него был красивый, густой и низкий. Должно быть, именно за все это его называли богоравным.
— Флейтист Дионисидо́р гордился тем, что ни в гавани, ни у колодца, где собираются толпы, никто не слышал его игры, но все говорили, что он прекрасный флейтист. Исме́ний играл всюду, даже на рыночной площади, но никто не восхищался его игрой, хотя он играл лучше Дионисидора. И вот я говорю: если ты думаешь, Антигон, что мое мнение лучше других только потому, что ты его не слышал, то ты ошибаешься. Выслушай того, кто играет на рыночных площадях. А чтобы мои слова были понятны не только тебе, я скажу проще: твое решение касается всех афинян, у них и спроси совета. Так поступали все мудрые правители.
— Ну что ж, — сказал Антигон, — если философы, люди мудрые и близкие к богам, не могут единодушно решить вопрос, то не сможет решить этот вопрос и толпа. И потому я решаю за всех — и за философов, и за толпу.
— Нет, — сказал Эпикур. — За тебя и за нас этот вопрос решат афиняне.
— Что ты хочешь этим сказать, Эпикур? — сурово спросил Антигон.
Эпикур тоже встал.
— Только то, что ты слышал, Антигон, — ответил он. — Воля одного человека может вести за собою тысячи людей лишь в двух случаях: когда воля одного совпадает с волей тысяч и когда воля одного, не совпадая с волей тысяч, опирается на силу мечей. Не станешь же ты поднимать против афинян македонский гарнизон только потому, что они не захотят праздновать Панафинеи? А если они станут праздновать, значит, такова их воля. Возможно, неразумная. Я хотел к твоей воле прибавить мой разум. А надо бы прибавить мой разум к воле афинян…
— Что же мешает тебе сделать последнее? — спросил Антигон, сощурив злые глаза.
— Старость, — ответил Эпикур, — только старость.
— Благодарю тебя за откровенность, — сказал Антигон. — Я выпущу тебя из дворца только в первый день Панафиней. И вас тоже, — обратился он к другим философам. — Пир продолжается. Вам будет подано все лучшее из моих запасов. А вы беседуйте. Я хочу узнать, придете ли вы хоть к одному общему решению. Я хочу узнать, чего стоит мудрость, — с этими словами Антигон ушел, оставив философов в роскошном зале у богатых пиршественных столов.
Кратет и Эпикур снова опустились на ложа. Воцарилось гнетущее молчание. И только когда у выхода из зала появилась вооруженная стража, Стратон сказал:
— Кажется, у нас была возможность уйти отсюда, ведь до сих пор выход не охранялся.
— Мы давно уже пленники, — заметил Эпикур, — пленники своих заблуждений, главное из которых заключается в том, будто своеволие тиранов нуждается в разуме философов. И вот всем нам наука: мудрость не должна откликаться на зов тирана. Мы — судьи, а не советники.
Никто из философов ему не возразил. Кратет, унаследовавший Академию, знал, чего стоило заблуждение, о котором сказал Эпикур, основателю Академии Платону: тиран Сиракуз Дионисий продал его в рабство, а когда тот много лет спустя снова приехал в Сиракузы к сыну тирана Дионисию Младшему, новый тиран едва не казнил его.
Стратон, унаследовавший Ликей, знал, чем кончилась для основателя Ликея Аристотеля его дружба с Александром Македонским — угрозами Александра в адрес философа, бегством из восставших против Александра Афин и смертью в Халкиде.
У всех у них были свои счеты с тиранами, но Зенон чаще других забывал об этом. Он сказал:
— Антигон вернется, чтобы еще раз выслушать нас. Давайте же продолжим обсуждение без него…
— Обсуждение чего? — спросил Кратет.
— Пустое занятие! — с сердцем произнес Стратон. — От слов Антигона воротит душу, а от его угощений выворачивается желудок… Кстати, — сказал он, глядя на Эпикура, — почему ты не ешь? Разве не ты учишь, что высшее наслаждение в обжорстве?