— Кому придет в голову, что тут может быть спрятан новый Вольсит? Только если кто-то знает наверняка. А ты там был?
Я покачал головой.
— Нет? А я была, сто раз. Это замечательно.
Она решительно двинулась вперед, и я, подняв Вольсит с земли, молча пошел за ней.
Я догнал ее у входа в пещеру. Это было что-то вроде вертикальной трещины, как будто прорезанной в траве, покрывавшей плотным слоем весь склон. Вход был такой узкий, что в него мог пройти только один человек. Сразу за входом начинался спуск. Видно было метров на восемь-десять вперед, не больше. Там не темнело постепенно, а казалось, что проход упирается и черную палатку.
Она посмотрела внутрь, потом вдруг повернулась.
— Иди вниз сам, — прошептала она. — Я, пожалуй, подожду тебя здесь, наверху.
Она отошла, сцепила руки за спиной и прислонилась к заросшей травой стене рядом с входом.
— Ты не боишься? — спросила она вполголоса.
— Нет, нет, — солгал я и наклонился, чтобы поднять велосипед на плечо.
Ни слова больше не говоря, я прошел мимо нее и вошел в пещерку.
Я вынужден был идти медленно из-за велосипеда, потому что его правая педаль все время ударялась о стену. Сначала, первые три-четыре метра, я брел как слепой, абсолютно ничего не видя. Метрах в десяти от входа («Повнимательнее там, — крикнула Миколь издалека, сзади. — Смотри, там ступеньки!») я начал кое-что различать. Проход кончался немного впереди: мне оставалось всего несколько метров спуска, не больше. И именно там, у небольшой площадки, как я догадался раньше, чем дошел туда, начинались ступеньки, о которых меня предупреждала Миколь.
Дойдя до площадки, я на минуту остановился.
Вместо детского страха темноты и неизвестности, который я испытывал с того момента, как расстался с Миколь, меня охватывало постепенно, по мере того как я продвигался по подземелью, не менее детское чувство облегчения: как если бы я, оказавшись на время в компании Миколь, избежал самой большой опасности, которой может подвергнуться мальчик моего возраста («мальчик твоего возраста» — это было одно из самых любимых выражений моего отца). Ну да, — думал я теперь, — когда я вернусь домой сегодня вечером, папа меня, наверное, побьет. Но я вынесу его наказание спокойно. Одна переэкзаменовка. Миколь права, что смеется. Что значит одна переэкзаменовка по сравнению с тем, что здесь, в темноте, могло между нами произойти? Может быть, я бы осмелился поцеловать ее, Миколь, поцеловать в губы. А потом? Что бы случилось потом? В фильмах, которые я смотрел, в романах поцелуи были такими долгими и страстными! А в действительности по сравнению со всем остальным они были только моментом, мгновением, которым можно пренебречь, если после того как губы сомкнутся, рты сольются в поцелуе, нить повествования прерывается и может возобновиться чаще всего только на следующее утро, а то и через несколько дней. Вот если я и Миколь поцеловались бы так — а темнота, конечно, благоприятствовала бы этому, после поцелуя время продолжало все бы течь — и никакое вмешательство извне не помогло бы нам вдруг оказаться в следующем дне. Что бы я должен был тогда делать, чтобы заполнить эти минуты и часы? Ох, к счастью, этого не случилось. Как хорошо, что я этого избежал!
Я начал спускаться по ступенькам. По проходу вниз проникал луч света: теперь я это видел. Немного благодаря тому, что я видел, немного благодаря тому, что слышал (а достаточно было самой малости: чтобы я задел велосипедом за стену или чтобы пятка у меня соскользнула со ступеньки, как тотчас эхо увеличивало и умножало звук, замеряя пространство и расстояние), вскоре мне стало ясно, что пещера довольно большая. Я рассчитал, что это скорее всего круглый зал, диаметром метров сорок с куполообразным сводом по крайней мере такой же высоты. Что-то вроде перевернутой воронки. И, кто знает, может быть, системой тайных ходов она соединяется с другими такими же подземными залами, которые, конечно, десятками таятся под бастионами. Очень даже возможно.