— Ты там бывал?
Я ответил, что нет.
— Но ты просто должен его посетить, и как можно скорее! — сказал он, оживляясь. — Это национальный памятник! Кроме того, ты как знаток литературы, конечно, помнишь, как начинается «Едменегарда» Джованни Прати.
Я в очередной раз был вынужден признать свое невежество.
— Ну, — продолжал он, Праги начинает свою «Едменегарду» как раз там, на иудейском кладбище на Лидо, поскольку в восемнадцатом веке это место считалось одним из самых романтичных во всей Италии. Однако запомни хорошенько: если ты все-таки соберешься пойти туда, не забудь сказать кладбищенскому сторожу (это у него можно получить ключи от ограды), что ты хочешь осмотреть старое кладбище, запомни, старое, где не хоронят с восемнадцатого века, а не новое, которое находится по соседству, но совершенно отдельно. Я это сам обнаружил в девятьсот пятом году, представь себе. Я тогда был еще холост, хотя уже вдвое старше, чем ты сейчас. Я жил в Венеции (я прожил там два года) и если не сидел в Государственном архиве на площади Фрари, изучая рукописи документов, относящихся к деятельности так называемых национальных общин, на которые подразделялась венецианская община в шестнадцатом и семнадцатом веках: левантская, понентинская, немецкая, итальянская, то отправлялся туда, иногда даже зимой. Правда, я почти никогда не ездил туда один, — здесь он улыбнулся, — и, расшифровывая одну за другой надгробные надписи, многие из которых относятся к началу шестнадцатого века и написаны по-испански и по-португальски, я продолжал ту же работу, что делал в архиве. Какие прекрасные это были дни… Какой мир, какое спокойствие… ограда на берегу лагуны, которая открывалась только для нас. Там мы и обручились, я и Ольга.
Ом немного помолчал. Я воспользовался этим и спросил, что было темой его архивных исследований.
— Сначала я хотел написать историю венецианских евреев, — ответил он. — Эту тему подсказала мне Ольга. Рот, англичанин Сесил Рот (еврей) блестяще развил эту тему лет десять спустя. Потом, как это часто случается со слишком страстными историками, некоторые документы семнадцатого века, которые попали ко мне в руки, так захватили меня, что просто сбили с пути. Я тебе расскажу, расскажу, если ты захочешь… В полном смысле настоящий роман… В общем вместо солидного исторического исследования через два года у меня были — кроме жены, конечно, — только две брошюры: одну я и до сих пор считаю полезной, в ней я собрал все надписи кладбища, а в другой я кратко изложил содержание тех документов семнадцатого века, о которых тебе говорил, но одни только факты, без каких-либо комментариев. Тебе было бы интересно взглянуть? Да? В ближайшие дни я позволю себе преподнести ее тебе. Но оставим это, очень тебе советую, поезжай на иудейское кладбище на Лидо! Оно того заслуживает, вот увидишь! Оно ничуть не изменилось, ты увидишь его таким же, как и я тридцать пять лет назад.
Мы медленно вернулись к корту. Оказалось, там больше никого не осталось, кроме Миколь и Карлетто, которые еще играли в сгущающихся сумерках. Миколь жаловалась: мальчишка ее загонял, он совсем не «рыцарь», а темно уже и так «чересчур».
— Миколь сказала, что ты еще не решил, будешь ли писать работу по истории искусств или по итальянской литературе, — сказал мне профессор Эрманно. — Теперь-то ты уже выбрал?
Я ответил, что остановился на итальянской литературе. Моя нерешительность, объяснил я, была вызвана только тем, что вплоть до недавнего времени я надеялся писать дипломную работу у профессора Лонги, заведующего кафедрой истории искусств, а в последний момент профессор Лонги попросил (и получил) в университете двухгодичный отпуск. Дипломная работа, которую я хотел выполнить под его руководством, касалась творчества нескольких феррарских художников второй половины шестнадцатого и начала семнадцатого века: Скарселлино, Бастианино, Бастароло, Бононе, Калетти, Кальцоларетто. Я мог бы сделать что-нибудь стоящее на эту тему только под руководством Лонги. Но так как Лонги получил от министерства отпуск на два года, я предпочел выбрать любую тему по итальянской литературе.