Я подавленно молчал. Она воспользовалась этим, чтобы поднять трубку и сказать, чтобы ей принесли из кухни ужин, но примерно через полчаса, потому что ей совсем не хочется есть, она повторила: «Сегодня я совсем не хочу есть».
Только на следующий день, мысленно перебирая все снова и снова, я вспомнил, что, когда я был в ванной, я слышал, как она говорит но телефону. Значит, я ошибся, подумал я назавтра, она могла говорить с кем угодно в доме (или в любом другом месте), но не с кухней.
Но в тот момент меня одолевали другие мысли. Когда Миколь повесила трубку, я поднял голову.
— Ты сказала, что мы похожи. В чем?
Ну конечно, конечно, воскликнула она, в том, что я, как и она, лишен того, что свойственно всем нормальным людям. Она это чувствует: для меня, как и для нее, гораздо важнее не обладать чем-либо, а хранить воспоминания об этом, по сравнению с памятью любое обладание оказывается банальным, ничего не значащим, недостаточным. Как она меня понимает! Она полностью разделяет мое стремление превратить настоящее в прошлое, чтобы его можно было любить и восхищаться им. Это наш общий недостаток: мы идем вперед, постоянно оглядываясь назад. Разве не так?
Так. Я не мог этого не признать в глубине души, именно так. Я обнял ее всего час назад. И это уже превратилось во что-то нереальное, из области преданий, в событие, в которое нельзя поверить, которого нельзя бояться.
— Кто знает; — ответил я. — Может, все гораздо проще: может, я не нравлюсь тебе, не подхожу физически, вот и все.
— Не говори глупостей, — запротестовала она. — Какое это имеет значение?
— Еще какое!
— Ты набиваешься на комплименты, и сам это прекрасно знаешь. Но я тебе не доставлю этого удовольствия, ты его не заслуживаешь, и потом, если я попыталась бы рассказать тебе все, что думаю о твоих прекрасных выразительных глазах (и не только о глазах), чего бы я добилась? Ты бы первый сказал, что я мерзкая лицемерка. Подумать только: сначала кнут, потом пряник, чудесно.
— Если только…
— Если только что?
— Если только нет кого-нибудь третьего, — сказал я.
Она покачала головой, пристально глядя на меня.
— Никакого третьего нет. И кто бы это мог быть?
Я не верил. Я был в отчаянии и хотел сделать ей больно.
— Ты у меня спрашиваешь? — сказал я, скривив губы. — Кто угодно. Где гарантии, что этой зимой в Венеции ты не познакомилась с кем-нибудь?
Она рассмеялась, весело, легко, хрустальным смехом.
— Ну, ты скажешь! Я все это время сидела за дипломом!
— Не будешь же ты говорить, что все эти пять лет в университете ты ни с кем не встречалась? Давай, расскажи, наверняка на факультете был кто-нибудь, кто за тобой ухаживал!
Я был уверен, что она будет все отрицать, но я ошибся.
— Да, воздыхателей у меня было множество.
Как будто железная рука схватила меня изнутри и сжала.
— Множество? — с трудом переспросил я.
Она вытянулась на спине, подняла глаза к потолку, подняла руку.
— Ну… точно не знаю, — сказала она. — Дай подумаю.
— Значит, много?
Она бросила на меня хитрый, совершенно издевательский взгляд, которого я у нее никогда раньше не замечал и который больно меня задел.
— Ну, скажем, трое… или четверо. Пятеро, чтобы быть уж совсем точной. Но это все так, легкий флирт, совершенно невинный, и это было так давно…
— Как это флирт?
— Ну да… прогулки по Лидо, два или три раза по острову Торчелли… несколько поцелуев… мы держались за руки… и кино… целые кинооргии.
— Всегда с однокурсниками?
— Более или менее.
— Христиане, да?
— Естественно. Но ведь это не из принципа. Ты понимаешь: приходится иметь дело с теми, кто вокруг тебя.
— И никогда с….
— Нет, с евреями нет. Не то чтобы на факультете их не было. Но они все такие серьезные и такие некрасивые!
Она снова повернулась ко мне, улыбнулась:
— В любом случае этой зимой никого не было, могу тебе поклясться. Я только занималась и курила, выходила из дома только, когда синьорина Блумфельд выгоняла меня погулять.
Она достала из-под подушки пачку «Лаки страйк».
— Хочешь сигаретку? Я начала сразу с крепких, как видишь.
Я молча показал трубку, которая была у меня в кармане пиджака.
— А, ты тоже! — рассмеялась она, отчего-то развеселившись. — Этот ваш Джампи просто сеет плоды просвещения!
— А ты жаловалась, что у тебя в Венеции нет друзей! — сказал я с горечью. — Лгунья! Ты — как все остальные, точно такая же.