– Ну ладно, отличница ты моя! Пиши свое сочинение! Только не засиживайся допоздна.
И, снова зевнув, мама удалилась.
Анжела бросила взгляд на пустой лист бумаги и почувствовала, что уже сформулированные фразы всплывают у нее в памяти.
«…Агаты Кристи и…»
Утром Анжела заявила:
– Это мой последний день в городе – значит, я имею полное право провести его как хочу.
Мама заворчала:
– К шести чтобы была дома!
– К семи, мамочка. Поезд в двадцать ноль шесть и наверняка безбожно еще опоздает. Тут до вокзала пять минут идти, а вещи у нас собраны. Так что к семи.
Мама добавила:
– И вообще – тут о каком-то педофиле толкуют, который девочек в кусты затаскивает. Будь предельно осторожна!
Анжела отмахнулась:
– Меня вот группка похотливых старшеклассников «черный стриптиз», причем голый, танцевать заставить хотела, а ты о каком-то педофиле из-под куста толкуешь, мамочка. И вообще, он только плохих и глупых девочек в кусты тащит, которые других «черными обезьянами» называют!
– А меня тоже называли черной обезьяной! – оживился Никитка, и пока мама стала выпытывать, кто и когда (оказалась, что все та же соседская внучка, несостоявшаяся жертва педофила из парка), Анжела ретировалась.
Валька открыл, когда первый звонок в дверь еще даже не смолк, а разносился эхом по длинной прихожей.
Он явно ее ждал, не исключено, даже побывал у нее на старой квартире – чтобы узнать, что «Ивановы – так они вчера вечером еще съехали. И даже ни с кем не попрощались».
– Ты! – В его голосе было столько облегчения, что Анжела поняла: ну да, он ее любит.
Как, выходит, и она его?
– Привет, – сказала она, вручая ему запечатанное послание, над которым работала до самого утра, от чего, однако, не почувствовала себя уставшей, наоборот, как на крыльях неслась к квартире Вальки.
Вальки, с которым она виделась сегодня в последний раз.
– Завтра прочитаешь, – сказала она с улыбкой на лице, чувствуя, что на душе кошки скребут.
Ну да, «в ночь ее поезд унес». Вот так и с ней будет, поезд их с мамой и Никиткой в ночь унесет, причем в ночь уже завтрашнюю, да что там, сегодняшнюю – только без миллиона алых роз, но с почти миллионом долларов в трех сумках.
Точнее, в двух сумках и одном чемоданчике на колесиках.
Хотя какая теперь, в сущности, разница: они должны были расстаться, и Валька об этом понятия не имел.
Как и обо всех перипетиях ее жизни.
Ну ничего, она недаром ему накатала целую поэму, перед которой меркнет письмо Татьяны Онегину.
Классика жанра – вероятно, бандитского.
Проследив, как Валька относит письмо к себе в комнату, Анжела, когда он вернулся, произнесла:
– А теперь айда к Демидычу! Я ему должна журнал вернуть!
Ну да, журнал «Дискавери», которой она даже толком просмотреть не сумела – но не уезжать же, прихватив чужую собственность.
А если Вальке вручить и попросить отдать, это моментально вызовет ненужные расспросы.
Автобус, который шел из города в Бабочки, высадил их на совершенно пустой остановке «Пионерлагерь».
Старик, явно не ожидавший их увидеть, был крайне рад.
– А, вот и мои внучата приехали – ну, не те, из Москвы, а другие, из центра! Ну что же, проходите, проходите…
Украдкой положив «Дискавери» на место (вручи она журнал деду, это вызвало бы все те же ненужные расспросы), Анжела вернулась на кухню, где Демидыч и Валька вели разговор о том, что из технических новшеств смог предвидеть Жюль Верн, а что оказалось фантастикой.
Заметив порхавшую в коридоре бабочку, Анжела встала и покинула мужскую компанию, намереваясь выпроводить незваную пеструю гостью наружу.
Неужели бабочки живут только один день? Валька точно знает, надо бы у него спросить…
Ну да, у бабочки хоть день имелся, а у нее считаные часы. Был же почти полдень, к семи ей требовалось быть дома.
Она и будет.
Бабочка, явно не желавшая выпроваживаться, не полетела на улицу, запорхала по лестнице на второй этаж. Отправившись за ней по скрипучим ступенькам, Анжела вдруг потеряла ее из виду.
Где же она?
Ах, вот она, присела, сомкнув крылышки, на ручке двери.
Анжела приблизилась к бабочке, желая ее схватить, и та вдруг снова взмыла под потолок.
Рука Анжелы по инерции опустилась на ручку, и дверь вдруг распахнулась.
Анжела тотчас забыла об этой бабочке, потому что заметила другую – огромную, черно-белую, смотревшую на нее с большой фотографии под стеклом на стене комнаты.
Помимо этого снимка на четырех стенах небольшой комнаты были десятки, нет, даже сотни других.