- Здравствуй, поэт! - сказала Клара, обращаясь к лицу. - Ведь я любезна? Я еще раз пришла проведать тебя, мой несчастный! Ты узнаешь меня сегодня? Нет? Почему ты не узнаешь меня?.. Ведь я же прекрасна и целый вечер любила тебя!
Лицо не двигалось. Его глаза не отрывались от корзинки с мясом, которую нес бой. А из его горла вырывалось хрипение животного.
- Ты голоден? - продолжала Клара. - Я дам тебе поесть. Для тебя я выбрала самые лучшие куски на базаре. Но прежде, хочешь, я прочитаю тебе твою поэму. "Три подруги"? Хочешь? Тебе приятно будет послушать ее?
И она начала декламировать:
У меня три подруги.
У первой подвижен, как лист бамбука.
Еe легкий и резвый нрав подобен перистому
Цветку евлалии.
Еe глаза похожи на лотос.
А ее грудь так же тверда, как лимон.
Се волосы, заплетенные в толстую косу,
Спадают на золотистые плечи, как черные
Змеи
Ее голос нежен, как горный мед
Ее голени тонки и гибки.
Ее бедра круглы, как гладкий ствол банана.
Ее походка - походка молодого развеселившегося
Сгона.
Она любит удовольствие, знает, чем вызвать
Его, и умеет его разнообразить.
У меня три подруги.
Клара вдруг прервала себя.
- Не припоминаешь? - спросила она. - Разве тебе больше не нравится мой голос?
Лицо не двигалось. Оно, казалось, не слышало. Его взгляд продолжал пожирать ужасную корзину, его язык щелкал во рту, наполненном слюною...
- Ну! - сказала Клара. - Слушай дальше! И ты будешь есть, потому что ты так голоден!
И она продолжала медленным, ритмическим голосом:
У меня три подруги.
У второй великолепные волосы, которые сверкают
И спадают длинными шелковистыми
Гирляндами.
Ее взгляд взволновал бы бога любви
И заставил бы покраснеть пастушек.
Тело этой женщины грациозно, как змея, как
Золотая лиана.
Ее серьги увешаны драгоценными камнями,
Словно украшенный инеем цветок в морозное
И солнечное утро.
Ее одеяние - летние сады
И храмы в праздничный день.
А ее груди, твердые и подпрыгивающие,
Сверкают, как две золотые вазы, наполненные
Опьяняющими напитками и одуряющими
Ароматами.
У меня три подруги.
- У-а! у-а! - лаяло лицо в то время, как в клетке другие пять осужденных, продолжая ходить и метаться, повторяли ужасный лай.
Клара продолжала:
У меня три подруги.
Волосы третьей собраны и скручены на голове.
И никогда они не знали прикосновения пахучего масла.
Ее лицо, выражающее страсть, безобразно.
Ее тело похоже на свиную тушу.
Можно сказать, что она всегда сердится.
Она всегда ругается и ворчит.
Ее груди и живот отдают запахом рыбы.
Она вся нечистоплотна.
Она пьет все и пьет много.
Ее пустые глаза всегда гноятся.
А ее постель омерзительнее, чем гнездо удода.
И вот ее-то я и люблю.
И вот ее-то я и люблю, потому что есть нечто,
Более таинственно притягивающее к себе,
Чем красота: это - гниение.
Гниение, в котором господствует вечная
Теплота жизни,
В котором перерабатывается вечная смена
Превращений!
У меня три подруги!
Поэма была кончена. Клара умолкла.
Лицо, жадно устремив глаза на корзину, не переставало лаять в продолжение декламации последней строфы.
Тогда Клара печально сказала, обращаясь ко мне:
- Ты видишь... Он ничего не припоминает. Он потерял память о своих стихах, как и о моем лице. И этот рот, который я целовала, не произносит ни одного человеческого слова. На самом деле это что-то неслыханное!
Она выбрала из корзины мяса лучший, самый большой кусок и, грациозно изогнув бюст, протянула его на конце своих вил исхудалому лицу, глаза которого сверкали, как два уголька.
- Ешь, бедный поэт! - сказала она. - Ну, ешь! С ухватками голодного зверя, поэт схватил своими когтями ужасный зловонный кусок и поднес его к своему рту, в котором он одно мгновение висел как уличная падаль в зубах собаки. Но тотчас же в потрясенной воем клетке начался рев, прыганье. Видны были только голые торсы, перемешавшиеся друг с другом, охваченные длинными худыми руками, раздираемые челюстями и когтями.., и обезображенные лица, рвавшие мясо! Больше я ничего не видел. Я слышал шум борьбы в глубине клетки, прерывистое и свистящее дыхание, хриплые вздохи, падение тел, топот, хрустение костей.., хрипение. По временам из-за перегородки показывалось какое-нибудь лицо, с добычей в зубах, и снова исчезало. Снова лай, все время хрипение и почти безмолвие, и потом ничего!
Клара, вся трепеща, прильнула ко мне.
- Ах! Мой милый, мой милый! Я крикнул ей:
- Брось же им все мясо. Ты же видишь, что они убьют друг друга.
Она обнимала, обхватывала меня.
- Поцелуй меня! Ласкай меня. Это ужасно! Это слишком ужасно!
И, приподнявшись до моих губ, страстно целуя, она сказала:
- Ничего больше не слышно. Они мертвы. Ты думаешь, что они все мертвы?
Когда мы снова повернули глаза к клетке, бледное, исхудалое и все окровавленное лицо прильнуло к решетке и упорно, почти с гордостью смотрело на нас. Кусок мяса висел в его губах вместе с ручьями пурпурной пены. Грудь его вздымалась.
Клара захлопала в ладоши, но голос ее еще дрожал.
- Это он! Это мой поэт! Он сильнее всех! Она бросила ему все мясо из корзины и, задыхаясь, сказала:
- Я немного задыхаюсь. И ты, мой милый, тоже, ты совершенно бледный. Пойдем немного подышать воздухом в Сад Мучений.
Легкие капли пота сверкали на ее лбу. Она вытерла их и, повернувшись к поэту, сказала, сопровождая свои слова легким жестом освобожденной от перчатки руки: