Вася нарезал хлеба. Все трое пили чай, разговаривали о садах и лесных полосах, об изменении облика земли. Шаров на время отвлекся от своих дум.
Но вскоре за окном послышался топот копыт и стук тележки, и он насторожился. Дверь распахнулась. Через порог, стуча протезами, перебирался Елкин.
— За мной? — Павел Прохорович шагнул к своему кожаному пальто, висевшему на стене.
— Просто поговорить, — остановил его Федор Романович. — На дороге наткнулся на твою машину. Пустая. Куда ушел? Ясно — в сад. Вот и приехал по следу. '
Шаров настороженно присматривался к секретарю парторганизации, с которым они часто и горячо спорили, и ждал, что Елкин опять обрушится с упреками: без разрешения оставил полуторный запас семян! И его сбил с толку…
Но Федор Романович обеими руками схватил его холодную руку.
— Неправильно исключили тебя. Неправильно! Убежден! Уверен! Надо было по-другому… И крайком не утвердит… Я сам поеду туда…
Вася замер от неожиданности: вот оно что!.. А Петренко укоризненно приподнял палец:
— Э-э! Что же вы, батенька, нам не рассказали?
Шаров сидел неподвижно, опустив усталые глаза в пол. Елкин тронул его за плечо:
— Не роняй, Павел, головы! Будем вместе… Рука об руку… А крайком разберется…
— Я не сомневаюсь… Только скорее бы…
В ту ночь никто из них не сомкнул глаз. Сидя вокруг стола, они проговорили до утра.
А с рассветом Елкин отправился в одну бригаду, Шаров— в другую.
И вскоре машины с хлебом двинулись в город.
Профессор Петренко сидел возле большого стола. Напротив него — Желнин. Он рассматривал снимки кустов неизвестной ему черноплодной рябины, обещал приехать на опытную станцию:
— Поддержим хорошее начинание.
Раздался приглушенный звонок телефона, будто по комнате пролетел шмель. Желнин встал и, извинившись, прошел к своему письменному столу.
— Давай, давай, — торопил по телефону своего собеседника и взял карандаш. — Говори…
Лицо у него посветлело, голос зазвучал сочно.
— Так, так… А сверх плана сколько?
Арефий Константинович осмотрелся. Между книжным шкафом и кабинетными часами в ореховой оправе стояли тоненькие снопики пшеницы. В кабинете пахло полем. Профессор подошел, взял самый высокий снопик. Красный колос длиною чуть не в четверть…
Положив трубку, Желнин нажал звонок; девушке, появившейся в дверях, сказал, чтобы она пригласила стенографистку, а потом снова заговорил с профессором.
— Любуетесь? Нашей пшеницей, слушайте, нельзя не любоваться!
— Восхищался ею в полях, — ответил Петренко. — И людьми тоже. Председателями, бригадирами. Со многими приходилось встречаться во время поездки по садам. Золотой народ! Работа у них трудная, жизнь не легкая. А их называют: «низовики». Из районных учреждений, как с облаков, им задания «спускают». Дадут одно, потом — прибавят. Не так давно я ночевал в колхозе у Шарова. Им дали новый план: сдавать хлеб за отсталых и нерадивых. Председателя исключили из партии. За что? Семена оставил с запасом. Боюсь, что у них все подметут. А весной тот же хлеб придется везти обратно, как семенную ссуду. Где же логика? А ведь у них были сортовые семена, лучшие в районе…
— Знаю, Арефий Константинович. Знаю, — кивал головой Желнин. — И мы уже вмешались: семена у них сохранены. Хотя и в обрез. Не так, как им хотелось. Не полуторный запас. Но на посев хватит. Зимовать, правда, будут без фуража. И на трудодень мало. Все из-за трудного хлебного баланса. Сибирь выручает страну… А с Шаровым мы разберемся. Все поправим.
Вошла стенографистка с тетрадью и карандашами. Петренко взялся за шляпу, но Желнин остановил его:
— Посидите еще минут пять. Не больше. А потом договорим все о садах…
Желнин прошел к столу, где лежала тетрадь с записями, и попросил стенографистку:
— Пишите. — Взволнованно кашлянув, начал диктовать четко и приподнято, не заметив вначале, что, по привычке, повторяет те же самые слова, что произносил перед нею и в прошлом, и в позапрошлом, и, наверное, еще в каком-то более раннем году. — Рады доложить…
И вдруг ему вспомнился Забалуев в садовой избушке, сотрясаемой громким хохотом Дорогина, и кровь прихлынула к щекам, голос осекся. Забалуев тогда, понятно, брякнул по своей ограниченности, но смех Дорогина… Неужели старик не мог сдержаться? Теперь этот смех показался неуместным и оскорбительным. Над чем тут смеяться? Это порядок: все пишут рапорты. И пишут вот так же. А им есть о чем доложить: родине сдано хлеба на семь миллионов пудов больше, чем в прошлом году…
Желнин отпустил стенографистку, вышел из-за своего огромного стола и взял профессора Петренко под руку: