— Понял я это, да с опозданием, — сказал Шаров. — А руководители района не приехали вовремя, не потолковали. Не со мной одним надо было, а со всеми бы колхозниками. Живое слово — всегда на пользу. Глядишь, не потребовалось бы ставить вопрос…
Беседа затянулась далеко за полночь.
На прощанье Векшина настойчиво посоветовала Павлу Прохоровичу:
— Съезди к жене. Поговори как следует… Не откладывай…
Дарья Николаевна в тот же день все рассказала Неустроеву. Несправедливо и круто обошлись с Шаровым. И все это случилось в то самое время, когда у него такое семейное несчастье.
— Несчастье, говоришь? — перебил Неустроев. — А по-моему, это называется бытовым разложением. И мы были правы. Только не все о нем сформулировали…
— Сухарь ты! Чиновник! — возмущенно кинула Векшина ему в лицо. — Сухарь! А ведь нам, коммунистам, прежде всего надо иметь сердце.
Раздобыв адрес матери Татьяны Шаровой, Дарья Николаевна поехала на ее квартиру. Она выбрала такой час, когда старая пианистка была занята в очередной радиопередаче, — для начала лучше всего поговорить с беглянкой наедине.
Татьяна, одетая в пестрый шелковый халат, лежала на тахте с книгой в руках. На стук в дверь она ответила, не отрывая головы от подушки:
— Да, да. Я давно проснулась… — Увидев на пороге Векшину, выронила книгу. — Ах, батюшки!.. А я думала — соседка…
— Лежите, лежите… Вам, наверное, нездоровится?
— Нет, это так… зачиталась.
«Первые радости», — взглянула Векшина на поднятую книгу. — Отличный роман! Я тоже зачитывалась.
Не ожидая приглашения, она скинула пальто. Татьяна, вскочив, поправила на себе халат и указала на стул возле круглого стола.
случилось. Я просто заехала посмотвы живете.
— Как видите… — Татьяна смущенно развела руками. — Мама приютила… А домоуправ не прописывает— жилплощади не хватает. В одной комнатке… Я ставлю себе раскладушку…
Татьяна села напротив гостьи и, сложив руки на столе, замолчала. Не зря ли она разоткровенничалась? Дарья Николаевна, тоже помолчав, заговорила теплым и участливым голосом:
— Я хотя и мало знаю вас, но мне кажется, что вы могли бы жить душа в душу…
— Могли бы… — вздохнула Татьяна. — Только не там… А он… все по-своему…
— Так ведь не для себя старается. Посмотрела бы, как ему трудно…
— И не подумаю. Напрасно вы…
— Я не собираюсь уговаривать. И не умею. Хочу, как женщина, поговорить. Как мать…
— А при чем тут мать?.. Если хотели напомнить, так... я и без того не могу забыть…
— Я тоже.
— Вы?.. Разве у вас… была дочка?
— Сын был… Единственный…
Дарья Николаевна подвинулась со своим стулом к собеседнице и, положив руку на ее плечо, ставшее покорным, рассказала о своей семье. Татьяна задумчиво опустила голову.
— Ты еще молодая, — тихо, душевно продолжала Векшина. — У тебя все впереди… Ребенка вам надо…
Татьяна встрепенулась, сняла руку Векшиной с плеча; тяжело дыша, достала платок и прижала к глазам, переполненным слезами.
— Вначале я не хотела… Боялась: появится маленький, привяжусь к нему всей душой, а вдруг… Вдруг опять… — Она уткнулась лбом в стол и зарыдала. — Опять что-нибудь такое… Второй раз я не переживу…
— Понимаю. Все понимаю… — Дарья Николаевна гладила ее волнистые огненные волосы. — Первое время тебе тяжело было думать о ребенке. Ну, а теперь…
— Теперь?.. Теперь… — Татьяна распрямилась и широко открытыми, удивленными глазами, — удивленными, что в них иссякли слезы, — посмотрела на Векшину: — Откуда ты знаешь?.. Я говорила. У врача еще не была…
— Ничего я не знаю. Просто по догадке… Женщина ты молодая, муж вернулся…
— Кажется, догадка правильная… Но что мне делать? Я совсем голову потеряла…
— Поверь — все у вас наладится.
— Что?.. Чтобы я опять поехала туда… к нему, сама?
— Почему же сама? Он приедет за тобой.
— Он… У него, наверно, уже там…
— Родного мужа и так мало знаешь! Такие люди не мечутся из стороны в сторону. Он тебя любит…
— Любил… как будто.
— И будет любить. Всегда. Всю жизнь. Тем более что у вас появится ребенок.
— Опять ты про ребенка… А я еще сама… Еще не решила, как мне быть…