Катерина Савельевна поставила на стол тарелку, завернутую полотенцем.
— Я от коровы шла с подойником. Услышала, кто-то стучится. Глянула — ты. До слез обрадовалась!.. — Бабкина протянула обе руки, готовая схватить соседку за плечи. — Здравствуй, голубка! С прилетом в родное гнездо!
Сделав шаг к гостье, Татьяна покачнулась и, уткнув голову в ее грудь, расплакалась. Шаль свалилась. Катерина, поглаживая огненные волосы Шаровой, тоже заплакала.
— Сердце-то у тебя, понятно, чуяло, как твой Павел маялся… Глядеть на него было горько…
Шаров вышел из комнаты и опять застучал дровами в кухне.
Женщины сели на диван. Татьяна, окинув горницу растревоженным взглядом, сжалась:
— И никто тут ни разу даже не подмел…
— Ну, сам-то он, наверно, и подметал. Так ведь по- мужичьи…
— И поесть никто не приносил…
— А мыслимо ли дело? — развела руками Катерина. — По всей бы деревне разблаговестили: такой, дескать, и сякой… Степановна, правда, заходила. Она — старуха. Про нее никто ничего не сболтнет. Примулы вот… Ой, батюшки, да он их заморозил! Вот за это ругать и ругать…
— Ничего, — перебила ее Татьяна. — Другие вырастим…
Бабкина присмотрелась к соседке и снова обняла ее.
— Я рада за тебя! Так рада!.. У меня на чердаке зыбочка висит. Хорошенькая. Филимон сам делал… Возьмете потом…
Чтобы опять не расплакаться, Катерина Савельевна
— Не буду мешать… — Указала на стол. — Блинков нам к завтраку испекла. Сегодня масленица начинается!
— Ну?! Вот и славно!… Теперь мы тебя не отпустим. Павел! — крикнула Татьяна. — Ты слышишь? Масленица!
Она сбросила шубку и направилась к буфету.
— Поищем к празднику…
— Я медовушки принесу, — сказала Катерина, выходя из комнаты. — Сейчас, сейчас…
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Подбитые шкурками с ног косули, широкие, охотничьи лыжи легко скользили по снегу: Вася шел в Гляден. За пазухой — яблоки. О них забота. Время от времени запускал туда руку и щупал: теплые. Той зимой Вера ела мерзлое яблоко и напрашивалась: «Еще бы столько да полстолька…» Если не уехала, попробует нынешних…
Вчера прочитал Указ: Дорогину — орден Ленина. Для всех садоводов — праздник! Государственное признание! Пусть-ка теперь кто-нибудь попробует брюзжать, сады, дескать, ненужная забава. Голос осечется!
Шаров послал старику телеграмму, поздравил от всего колхоза. Вася мог бы так же… Но сердце стучало: туда! Скорее туда! Пожать руку, поговорить… Увидеть Веру или хоть что-нибудь узнать о ней…
Можно бы запрячь Лысана. А куда его там поставишь? На конный двор? Просить разрешения у Забалуева?.. Легче проглотить лягушку, чем с ним разговор вести.
А лыжник — вольный ветер: куда захочет, туда и повернет.
Ночевал в своей садовой избушке. На рассвете двинулся вниз по Жерновке, укрывшейся от зимы под толщу льда и снега. Из-за леса показалось по-зимнему ленивое солнце и сразу же подняло две оранжевые руки, как бы сдаваясь на милость мороза. А он, пощелкивая и прорубая трещины во льду, сердито угрожал: еще прибавлю! Вялые солнечные лучи, с трудом пробивая густой, затуманенный стужею воздух, падали косо, и на розоватом снегу, будто на матовом стекле, возникали и стлались под ноги длинные лиловые тени прибрежных сосен. Там, где река делала петли, лыжник взбирался на берег и нырял в густые хвойные заросли.
За Язевым логом увидел шалаш — летний приют инженеров, которые работали над проектом второй гидростанции. А рядом возвышался Бабий камешек — серая гранитная скала, отшлифованная водой и ветром. С трех сторон к ней подступил сосновый бор. Одна маленькая сосенка, вырвавшись из цепких объятий леса, вскарабкалась наверх. Дикий ветер закинул ветки на одну сторону, взлохматил их, как длинные девичьи волосы. Но упрямая сосенка не покачнулась, не уступила ветру, — ее не страшат невзгоды.
Припомнилась старинная бывальщина. В давние времена у одного бедного пастуха была дочь, красивее всех на Чистой гриве. Она любила молодого охотника. Но отец девушки польстился на богатый калым и просватал ее за дряхлого бая. Горька была участь потерять любимого и стать третьей женой старика. Девушка не покорилась дурным обычаям. В непогожий вечер разрезала кошму юрты, вырвалась на волю и побежала к своему милому. Прислужники бая гнались за ней на резвых степных скакунах. Но она успела взобраться на вершину скалы. Вот этой самой… Крикнула о своей верности и бросилась в реку. Вот как любила!..