Васе хотелось подняться на скалу и глянуть вокруг, но гранит обледенел, щели до краев были заполнены снегом, — ухватиться не за что, некуда поставить ногу.
Под обрывом на перекате шумела и пенилась река. Над полыньей клубился пар. А на кромках льда посвистывали остроклювые рыболовы зимородки, будто посмеивались над морозом: «Я живой! Жи-ивой!»
За Бабьим камешком Вася вынырнул из леса и по мягкому склону поднялся на Чистую гриву. Вот и гляденские поля, неприбранные, унылые. Желтела стерня, похожая на короткую щетину.
В доме Дорогиных было тихо. Встретила одна Кузьминична, сухонькая, завязками фартука перетянутая, как оса. Она обрадовалась, будто родному человеку, и рассказала: Трофим — в саду, Верочка — в городе.
— Ты, голубчик, пошто с лица переменился? Ровно на тебя нежданно-негаданно лихоманка напала! Дрожишь — зуб на зуб не попадает! — встревожилась сердобольная женщина. — Проходи. Обогрейся. Путь-дорога была дальняя. Чаю выпей с малиной. От сердца отхлынет… А мы о Верочке тоскуем. Мается там…
— А с ней в городе… никого нет?
— Кругом одна. Живет у знакомых. Ходит на ученье. Домой сулится не скоро.
— Ничего. Это к лучшему. Что одна…
— Чего же, батюшка, хорошего? В чужом углу.
— Домой воротится! Вот я про что. — Вася сунул руку за пазуху, достал ребристые яблоки и, одно за другим, передал Кузьминичне. — Вот принес… Прошлой зимой Вере… Верочке понравилось. Называются Шаропай.
— Большущие! Как брюква!.. Поминала Верочка про такие. Много раз поминала. — Кузьминична бережно положила яблоки в приподнятый фартук. — Спущу в подполье. Полежат до нее. Крепкие — дождутся. А ты снимай одежку. К Трофиму пойдешь утром. Я пирогов с картошкой испеку…
Раздевшись, Вася прошел в комнату. Там все было так же, как прежде, только простенок между окнами выглядел по-иному: наподобие полочки, прикреплена коричневая лесная губа, та самая, с белыми, как береста, красивыми разводами, а наверху — карточка Веры. Так вот для чего девушка выпросила эту простую находку! Эх, если бы он знал заранее, отыскал бы для нее самую большую! И не одну, а десять, двадцать… Сколько ее душе угодно! По всем стенам могла бы так свои портреты расставить!
А карточка, видать, недавняя? Белая шаль, шубка с пушистым серым воротником. В глазах — горячие искринки, в уголках маленьких губ — едва заметная мягкая улыбка.
Чем дольше Вася всматривался в дорогие для него черты, тем острее чувствовал, что не сможет расстаться с карточкой. Ему показалось, что Вера снялась для него и что карточка была отправлена в Луговатку, и он упрекнул почту. У них в отделении — сестра Капы, могла отдать своей хохотушке, а у той — мозги набекрень, и черт знает какие расчеты. Как бы то ни было, а эта карточка— для него. И Вася положил ее во внутренний карман пиджака.
Уже не присматриваясь ни к чему, тревожно прошелся по комнате. А если Кузьминична заметит пропажу? Сейчас войдет и укоризненно покачает маленькой головой, поседевшей полосами: «Э-э, голубчик, заворовался! А Верочка что о тебе подумает?!» Еще хуже, если при нем вернется Трофим Тимофеевич. Старик посмотрит вприщурку и гррмыхнет сердитой поговоркой: «Гость гости, а добра не уноси!» Не поставить ли на место? Нет. Надо съездить в город, в институт, где Вера сдает зачеты, и показать ей карточку: «Вот я взял… Считаю за подарок…»
Вошла Кузьминична. Кроме хлеба, принесла на блюдечке три яйца.
— Не обессудь на скудном угощении, — поклонилась, приглашая за стол. — Курчонки скупо кладутся. Корм-то ноне худой.
На столе лежали горкой телеграммы. Кузьминична отодвинула их.
— Погляди, сколько! Манька-почтальонша носить устала, аж пятки отбила! Все — сюда и сюда, а в сад — ленится.
Вася пообещал доставить телеграммы и принялся за еду. Кузьминична внесла самовар, огромный, старый, во всю грудь — медали, на боках — латки из серебряных рублевиков. Самовар пофыркивал, будто недовольный тем, что его потревожили ради одного человека. А Кузьминична, сидя против гостя, под шум пара, подымавшегося столбом до потолка рассказывала:
— Дом выстудили. Почитай, весь день двери не закрывались. Стук да стук. Все идут и идут, нашего Трофима проздравляют. У него рука вон какая сильная дакостистая, а, подумай, надавили до боли. Вот и уехал старик. Он, может, и остался бы дома, ежели бы не случилось заварухи. Вчера Сергей Макарович не пришел. Сказывают, недуги одолели мужика. Животом будто маялся. А сегодня притопал чуть свет. Даже обниматься полез. Разговаривал громко, как с глухим. В гости звал. «Теперь, говорит, все понял. Есть, говорит, чем колхозу похвалиться. Совсем было записали в отстающие, а мы развернулись. Награды получаем!» Ну, а наш не стерпел. Начал ему пенять. Все припомнил. Все мытарствия. «Вы, говорит, раньше меня в работе, — как- то он мудрено назвал ее, — по рукам и ногам вязали, а теперь пришли к моему костру погреться».