— Ой, папа!
В трех шагах от нее — отец! В войлочных туфлях, в пиджаке. Обеими руками опираясь на трость, медленно передвигал ноги по гладкой дорожке. А следом за ним бесшумно шел Алексеич, готовый в любую минуту подхватить и помочь удержаться на ногах.
С крупными колосьями, поднятыми над головой, Вера бросилась к отцу:
— Вот какие выросли!..
Старик стоял, высокий, костистый, и, всматриваясь в колосья, улыбался. Безостый гибрид дал на редкость крупное зерно! И созрел на неделю раньше скороспелой пшеницы. Теперь дело за размножением.
Алексеич вышел вперед, удивив Дорогина своим неожиданным появлением, и сказал:
— Что задумал, Тимофеич, то и сотворил! Всем колхозом будем проздравлять.
— Малость повремените. А то опять разведете разговоры на всю Сибирь.
Солнце уже опустилось так низко, что тени деревьев вытянулись и, сомкнувшись, закрыли всю аллею. Отцу, пожалуй, пора возвращаться домой. Вера хотела подхватить его под руку, но он воспротивился:
— Нет, я помаленьку сам… — И медленно повернулся, переставляя впереди себя трость и опираясь на нее.
От реки потянуло прохладой. Вера безмолвно, одним взглядом, попросила Алексеича присмотреть за стариком, а сама побежала к дому. С половины дороги крикнула:
— Я быстро…
Вернувшись, накинула отцу на плечи пальто.
От большой радости за успех отца Вере хотелось, как бывало в детстве, покружиться на одной ноге, подпрыгнуть, на секунду обвить его шею руками, а потом убежать туда, где еще не знают этой новости, и рассказать всем-всем.
Старик направился не к дому, а к беседке, обвитой диким амурским виноградом.
Ужин надо собрать там. Если застанут сумерки — можно развести костер неподалеку от входа.
Девушка вбежала в беседку, сдула пыль со стола, с тесовых лавок и, мелькнув между клумбами, скрылась в доме.
— Носится легче горной козы! — отметил Алексеич. — Ох, быстрая на ноги!
— Хлопотунья! — отозвался Трофим Тимофеевич.
Когда они подошли к беседке, стол уже был накрыт белой скатертью с едва заметным бордюром из поблекших от времени синих васильков. Мать накрывала этой скатертью стол в саду только в праздничные дни. Вот так же быстро. Не успеешь глазом моргнуть — уже все готово.
Трофим Тимофеевич задумчиво провел рукой по столу; взглянул на колосья, поставленные, как букет, в высокую вазу.
«Вера Федоровна поздравила бы с этим урожаем, но тут же и дала бы совет: «Хвалиться, Трофим, погоди. Еще раз проверь…» А поздравлять надо не только его, — дочь. Нынче все выращено ее заботами. Не дожила мать… Порадовалась бы вместе с ними…»
Перед входом в беседку пылал костер. Отблески пламени играли на вазах с вареньем и маринованными грибами, на тарелке с хлебом, на пустых стаканах и рюмках.
Вера появилась в синем шелковом платье с белым воротничком вокруг темной от загара шеи, поставила на стол откупоренную бутылку, и беседка наполнилась ароматом садовой земляники.
— Теперь все. Извини, папа, за скромный стол. Что успела — сделала.
Она пригласила Алексеича, сама села рядом с отцом. Он взялся за бутылку, но налить рюмки не успел, — на аллее застучали колеса, а когда умолкли — совсем рядом загрохотал задорный бас Сергея Макаровича:
— Я опаздывать не привык!
И хорошо, что он приехал вовремя. Уж теперь-то старики, надо полагать, не будут ссориться. Ведь отец знает: без Сергея Макаровича не смог бы выбраться из реки в бурное половодье. Чего доброго, задернуло бы под лед. Или совсем застудил бы грудь, если бы Забалуев сразу не натер его водкой, да не отогрел… И Сергей Макарович за этот год, видать, тоже многое понял. Старое как будто стал забывать. И на сад смотрит уже по-другому. На совещаниях хвалится: «У нас садовод — орденоносец!» И, может быть, между ними все наладится.
При колеблющемся свете костра Сергей Макарович, одетый в тужурку из желтоватой кожи, казался похожим на бронзовый памятник.
— Мне Фекла весть подала: «Вышел старик в сад!» Вот я и приехал проздравить с выздоровлением. — Протянул через стол широкую руку. — Здравствуй!
— С уговором — не жать пальцы, — предупредил Дорогин, кладя руку на ладонь Забалуева.
— Долго не был у тебя — извиняй за то. Хлопот у меня по хозяйству больно много. Ой, много! Но вон Вера знает, о твоем здоровье часто спрашивал.
Окинув взглядом стол и заметив колосья в вазе, он воскликнул:
— О-о, так тут еще одна причина! — Схватил вазу и, поставив перед собой, провел пальцем по колосу. — Добился своего?! Ну, наторел ты в опытах! Наторел!.. Был бы ты совсем здоровым, ох, и даванул бы я тебя на радостях!