Забалуев снова погладил колос, а потом принялся вылущивать зерно. Дорогин, чуть не вскрикнув, поспешно отнял вазу.
— Жалеешь зернышко? Одно-то можно попробовать.
— Надо все пересчитать, взвесить!..
— Я ведь так, в шутку, а ты уже испугался…
Дорогин разлил вино по рюмкам, чокнулся со всеми, но пить не стал.
— Повременю еще.
— Ты хоть пригубь. Пригубь.
Выждав, пока старик поднял рюмку и омочил усы в вине, Забалуев лихо опрокинул свою и шутливо сообщил всем:
— Даже не заметил, как прокатилась капелька!
Старик налил по второй. Вера закупорила бутылку.
Она не любила пьяных, тем более ей не хотелось, чтобы сегодня захмелел председатель да какой-нибудь болтовней расстроил отца.
Выпив вторую, Сергей Макарович тронул руку селекционера:
— Даю заказ: вырасти раздетую гречиху. Без шелухи.
— За это не берусь.
— Не хочешь? Или тебе гречневые блины не по душе?
— Трудно подступиться к гречихе.
— Ишь ты! Заговорил о трудностях! Вроде это не твое занятие. Ты все обмозгуй получше. Ежели своим умом не дойдешь — съезди к дружкам, в тот — как его? — в институт, где опытами занимаются…
Алексеич сидел у костра, время от времени добавляя в него дров. Вера унесла пустую посуду в дом. А Дорогин с Забалуевым все еще не трогались с места.
— Так, говоришь, пшеничка подвела? — озабоченно переспросил Трофим Тимофеевич.
— Похвалиться нечем, — вздохнул Сергей Макарович, словно эти слова для него были горше всего.
— Однако не она тебя, а ты ее подвел. Землю опять не лущили, не культивировали… Овес каков?
— Плохой. Перепелке спрятаться негде. Коршун летит— все видит.
Дорогин смотрел на собеседника, словно на незнакомого человека. Забалуев сидел тихий, присмиревший, не шумел, не размахивал руками, и голос его звучал непривычно доверительно:
— Вот я и говорю: ни перед государством, ни перед колхозниками похвалиться нечем.
— Что за двойная бухгалтерия? — взъерошился Трофим Тимофеевич.
— Погоди. Не смотри сентябрем. Соображением пошевелишь — поймешь, — продолжал Забалуев, утоляя пробудившуюся потребность поговорить по душам. — Я первую заповедь соблюдаю: хлеб даю. Но с большого урожая — большие поставки, а вот когда середка на половине — лучше всего.
— Чепуху городишь!
— Все обмозговано. Погляди на Шарова. Хотел выскочить вперед всех, а его подстригают. К примеру, выселок не выполнит хлебопоставки — луговатцам добавок: сдавайте за них, сверх плана. А там, глядишь, еще за каких-нибудь отсталых. Вот и получается: намолачивает Шаров больше нашего, а колхозникам выдает крохи. С одной стороны, хорошо, с другой — плохо… А ты меня за непорядки-то бранишь. Разберись во всем. Нынче, правда, до середки не дотянули. Худо! Но ты-то жизнь в крестьянстве прожил — знаешь: год на год не приходится.
— Надо, чтобы приходился. И по-хорошему. В полях — богато, на душе — светло!
— Я не Илья-пророк — тучами не распоряжаюсь и в бюро погоды не служу, — пробовал отшутиться Забалуев.
Лицо Дорогина оставалось суровым.
— Засушливые-то годы еще впереди, — сказал он. — Я, однако, полвека запись веду. По моим выкладкам — в пятьдесят первом жара стукнет. Да и в пятьдесят втором — тоже.
— Ну-у?! Два года подряд?!
— Запомни мои слова… Надо готовиться — дать засухе отпор: в земле влагу накоплять, лес выращивать…
— От прутиков толку мало! Да и непривычное дело.
— Научиться всему можно. А тут мудрость не велика.
— Ишь ты! На старости лёт в училище поступать? Малость поздновато. — Забалуев горько усмехнулся. — В школу-то председателей намечали не Огнева, а меня. Но я отказался. Ты подумай: там надо сидеть за партой три года! А я в городе проживу лишний день, и то у меня сердце истоскуется по пашне… Нынче беда — урожай меня подсек: ни с той, ни с другой стороны добра не жду.
— Пережитки! — вспылил Дорогин. — А интерес у нас общий.
— Ты пережитками не попрекай, — загремел Забалуев. — Я с кулаками боролся — жизни не жалел. В меня из обреза стреляли, записки подбрасывали, хотели запугать, — ничего не вышло. В колхоз я первым записался. Сам, вот этими руками, перепахивал единоличные межи. Артельное хозяйство ставил. Семь колхозов поднял! И о колхозниках заботился.
В беседке появился Алексеич.
Забалуев, покосившись на него, попросил напоить коня и, когда сторож вышел, продолжал уже полуостывшим, тихим голосом:
— Все я ладно делал… А сейчас на меня со всех сторон упреки сыплют: Забалуев делает не то да не так. И ты туда же. Сплошная критика. Больше я ничего не слышу. А человека надо и похвалить: веселее будет работать.