Семен надеялся — балагурство развеселит. Но Вера промолчала. Боязнь и обида возрастали, и она опять не знала, как поведет себя через минуту.
— И зачем тебе этот институт дался?
Вера, отшатнувшись, широко открытыми глазами посмотрела на Семена: неужели он говорит серьезно?
А он продолжал:
— Агрономом служить — по полям рыскать. Дома тебя никогда не будет… Зря задумала…
Положив подсолнечник на колени, Семен щелкал семечки. Губы у него стали черными.
— Тебе нашелушить? — простодушно спросил он.
— Спасибо. — Вера недовольно шевельнула плечами. — Не хочу пачкаться. И ты достань платок. Вытри губы. А то… будто деготь пил.
— Ишь какая! Побрезговала? А я тебя всякую люблю! Хоть шея у тебя запылилась, а я возьму и поцелую.
— Нет, нет…
Они выехали в поля. Вера смотрела на далекие горы, окутанные синей дымкой. В молодости отец много раз ездил туда на охоту. И за кедровыми орехами. Рассказывал, как там хорошо! Однажды с ним поехала девушка… Ее мама… Побывать бы там этой осенью.
— Ты почему обратно замолчала? — встревожился Семен.
Вера вздрогнула.
— Залюбовалась горами, — молвила сквозь зубы, затаивая думы.
— Не велика красота!
— Да? Карпаты живописнее? Я читала — восторгаются ими.
— Не знаю. Проходил, проезжал, а ничего такого не заметил. Лес да камни — вот и все.
— Только?!
— А что еще? Я говорю прямо: мне на горы наплевать — от них одно неудобство…
Семен упрекнул: до сих пор Вера ничего не рассказала о себе. Как жила? Что поделывала?
— Работала в поле. Говорят, не хуже других. А ты даже не спрашиваешь о колхозе.
— Успею наслушаться.
— На какую работу думаешь устроиться?
— У меня работа легкая! Культурная! — Семен тронул коробку с аккордеоном. — Эта машинка нас прокормит!.. Правду говорю! За музыку я получал от командования благодарности! Меня в радиокомитет примут!
Вера опять перенесла взгляд на далекие снежные вершины, вонзившиеся в бирюзовое небо. А Семену хотелось, чтобы девушка смотрела только на него, и он шевельнул локтем.
— Но ежели тебе так хочется жить в деревне, могу поступить в клуб. Раньше я чуть-чуть пиликал, и то девчонки хвалили. Помнишь? А теперь все вальсы знаю! Краковяк, мазурку! И фокстроты могу — красота!
Впереди показались крайние избы. Залаяли собаки.
Семен, настойчиво протянул руку за вожжами.
— Давай хоть сейчас поменяемся местами.
— Чтобы люди видели — ты меня везешь. Да?
— Нельзя же из-за пустяков спорить.
— И не надо.
Поравнявшись с воротами забалуевского дома, Вера остановила коня. Семен просил:
— Заезжай прямо к нам. Без всяких отговорок. И оставайся как хозяйка. Жена!
— Ой, нет! Так сразу…
— Достану отрезы — любуйся!
— Некогда. И Буян голодный…
Выгрузив из ходка тяжелый чемодан и коробку с аккордеоном, Семен ухватился за вожжи.
— Вечером приходи к нам на гулянку. А то рассержусь. Слышишь?
От крыльца спешила к воротам Матрена Анисимовна, утирая слезы обеими руками:
— Сыночек ненаглядный!.. Появилось ясно солнышко!..
Семен повернулся к матери.
Вера взмахнула освободившимися вожжами и погнала коня.
Она не могла никого видеть, не могла ни с кем разговаривать, даже с Кузьминичной. Казалось, изо всех окон смотрят на нее, будто в селе знают все, что случилось с ней. Ей стало горько и стыдно, и она промчалась прямо в сад. Войдя в беседку, рухнула на скамью, как подкошенная, уронила руки на стол и, уткнувшись в них лбом, заплакала.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
«Толстогубый верзила! Истукан! Лоб, как самоварный бок… Чего она в нем нашла? За чем погналась?»— яростно спрашивал себя Вася, идя по улице, и кулаки его сжимались. Правый, где не хватало двух пальцев, был слаб, а левый… Левым он стукнул бы верзилу по носу, если бы конь не рванулся вперед… И сердце скорее бы отошло, успокоилось…
Вася шел по улице, не замечая никого и натыкаясь на пешеходов, будто в сумеречном лесу на деревья. Его отталкивали: «Очумел, что ли?» Он не слышал слов.
Позабыв о правилах, улицу переходил наискосок с угла на угол. На середине повернулся и долго смотрел вдаль.
Все кончилось. Все…
Не заметил, как разжал кулаки, побрел по дорожке в городской сад.
Там свернул в тихий уголок и на маленькой полянке, окруженной поникшими кленами, опустился на косой пень высоко срезанного, рано посохшего дерева.
…Беспокойные дни, щедрые на горьковатые полынные ветры, предваряли ту неожиданную, недобрую и последнюю встречу, понапрасну взбодоражившую его. Неприятности начались с бумажки, которая извещала об открытии школы садоводов на опытной станции. Их колхозу дали одно место. Кому другому, как не ему, Васе Бабкину, полезно было бы практические навыки подкрепить учебой. Но Шаров был иного мнения: