Неподвижно, с озябшим сердцем, будто на грудь пал иней, Вася сидел на пне, Упрекал себя: не надо было робеть да медлить… Сразу бы в тот первый вечер… А разве он мог? Девки, ее завистницы, огорошили его: «чужая невеста!» И это… это была правда. Наверно, сегодня расписались в загсе. Стала она мужней женой. Бабой! Верка Забалу…
Вася выхватил из кармана пиджака ее фотографию, рванул обеими руками. Хрустнула толстая, плотная бумага. Но три недостаточно сильных пальца на правой руке, скользнув, выпустили угол карточки…
Лучше бы не было ничего — ни встречи в буран, ни садовой избушки. Дернула его нелегкая пойти на охоту в тот недобрый день!.. И за что он полюбил эту девчонку?. Вася стал было охаивать ее, но ничего худого припомнить не мог…
День клонился к вечеру, а он все еще сидел на пне. В левой руке, что лежала на коленке, у него была надорванная карточка. Он не смотрел на нее, но уже чувствовал, что не расстанется с нею. Он забыл об учебниках, о тетрадях, которые собирался купить; забыл о том, что Капа ждет его на базаре с выручкой от проданных яблок. Обо всем забыл.
Как могла красивая, умная девушка полюбить того верзилу? За что? Никто не скажет, не объяснит. За то, что гармонист? Но гармонист хорош на улице, а в доме— надоест, как жужжащий шмель. Говорят, под домашнюю гармонь даже самые заядлые плясуньи редко разминают ноги… Образина, можно испугаться! А вот — выпало такое счастье…
Но это еще не известно. В чужом сердце счастье не измеришь, не поймешь… Может, не будет его? Горько думать — Вера и этот верзила… Может, еще все разладится у них?..
Из степи навалился ветер, начал обрывать семена клена. Два крылатых семечка, как нежданный дар на память об этом саде, ветер кинул Васе на ладонь. Он положил карточку в карман и стал рассматривать зерна. Они были почти зрелыми. Такие можно сеять. Лет через пять вокруг нового колхозного сада поднимется стена из раскидистых кленов. Зашумят его деревья в лесных полосах…
Бабкин стал срывать с кленов крылатки семян, Полными горстями клал их в карманы. Постепенно это отвлекло от раздумья. Но в тот день он так и не вспомнил ни об учебниках, ни о выручке от продажи колхозных яблок, которыми торговала на базаре Капа.
До отъезда Капы в школу оставалось несколько дней. За эти дни Вася убедился, что она во многом переменилась и стала заботливой садовницей. Все это было связано с крыжовником.
В саду издавна на одной сотке рос крыжовник. Кусты были запущенные, ощетинившиеся, как ежи. Среди хилых молодых побегов торчали сухие, почерневшие от времени. Никто не хотел вырезывать их. Даже опавший лист не убирали и не рыхлили землю. Любителям полакомиться едва удавалось отыскать на кустах по нескольку ягодок.
Ранней весной Капа, решив доказать не столько девушкам, сколько молодому бригадиру, что никаких колючек не боится, терпеливо вырезала все лишние ветки, перекопала землю, с корнем выдрала бурьян.
— Как языком вылизала! — дивились в бригаде и потешливо требовали — Открой, Капка, рот: мы колючки из языка выдергаем, йодом смажем.
— Я вам смажу! — шутливо огрызалась Капитолина. — Пожалуй, своих не узнаете! Ха-ха…
Нынче омоложенные кусты насквозь прогревались солнечными лучами, и розоватые фонарики крупных ягод, наливаясь соком, постепенно нагибали ветки, пока не оказались на земле.
Капа знала, что девушки частенько бегали смотреть богатый урожай, и ходила с гордо поднятой головой: «Видали?! А еще спорили со мной!..»
— Наплачешься ты со своим урожаем! — пытались девушки «завести» Капу, но звеньевая отвечала с интригующей заносчивостью: