— Нет, не один. Вон дрозды шумят, в том конце косачи бормочут, у избы Дозорка сидит. Настороже!..
— Не забывайтесь. Перед офицером стоите!
— А вы — перед человеком. Я не привык благородьем называть. И привыкать не собираюсь.
Поручику это почему-то понравилось, и он заговорил мягко, интересуясь всем и всеми; расспрашивал то о богатых мужиках (дома они или ушли в «дружину святого креста»?), то о простых охотниках (какие у них ружья, есть ли порох, где они промышляют зверя и птицу); хотел знать все о кордонах лесных объездчиков и охотничьих избушках, о дорогах и тропах, о мостах и бродах через реки, будто сам собирался в тайгу на осенний промысел.
Трофим отвечал не торопясь, обдумывая каждое слово. Сам себя спрашивал: «Кто он такой, этот офицер? Я его благородьем не назвал, и он не обозлился. О простых охотниках спрашивает. Есть ли у них порох и свинец — все ему надо знать. И сейчас совсем по-доброму разговаривать со мной стал… Однако он — переодетый. У Колчака солдат увел. Молодчина парень!»
Спустя несколько минут перед домом пылал костер, вокруг него на вешалах сушились три десятка шинелей, в двух ведрах варилась картошка…
Позавтракав, солдаты по команде направились в дальний конец сада, откуда можно было незаметно пробраться в бор.
Поручик предупредил:
— О нас — никому ни слова. — И многозначительно добавил — Надеюсь, мы еще встретимся.
А к полудню по всем дорогам зашныряли кавалерийские разъезды. Офицеры с черепами на рукавах рявкали на встречных:
— Здесь не проходил взвод пехоты? Говори, как попу перед смертью!
Трофим, в душе радуясь, что беглецам удалось ускользнуть от погони и до ночи укрыться в лесу, ответил разъяренному карателю:
— Слыхом не слыхал, видом не видал. Может, по той стороне реки… кумыс пить подались…
— Правду говори! — Голенастый, затянутый в ремни офицер схватил Дорогина за грудь, хотел тряхнуть, но тот даже не колыхнулся, стоял прямо и твердо, как столб. Это обозлило карателя, и он выкрикнул — Соврешь — башку потеряешь!
— А вы рубаху-то не рвите. Ни к чему это. Я так говорю: не видел… А голова что же? Она ведь у меня одна. Поберегу. Пригодится еще.
— Смотри, лохматый черт! — Офицер потряс щупленьким кулачком. — Огрызаться будешь—язык укоротим!
Обшарив сад, каратели ускакали в сторону гор.
Через неделю, словно ветерок от куста к кусту, пролетела от соседа к соседу, минуя дома богатеев, доверительная, передаваемая шепотом новость: «В городе на охране железнодорожного моста стояли солдаты. И ночью всем взводом ушли: не захотели служить белякам да проклятым иродам из чужих земель». Следом — вторая: «В горах — красные. Командира Анатолием звать. Из городских большевиков!» И мужики потянулись в отряд. К весне 1919 года взвод превратился в партизанскую армию.
Товарищ Анатолий сдержал слово — побывал в саду. И эта вторая встреча для Трофима была равной воскресению из мертвых…
Шли последние дни октября. Колчаковцы отступали на восток. Поздним вечером от въезда в сад донесся дикий рев быков, перебиваемый не менее дикими криками погонщиков. Трофим поспешил туда. Ворота уже были распахнуты. За ними теснилась черная туча косматых яков. Охрипшие от ругани, пьяные уланы со всех сторон нажимали на них и с гиком хлестали нагайками крайних. Сопя и тесня друг друга, свирепые животные, постукивая широко раскинутыми рогами, врывались в сад угрожающим потоком, готовым все сокрушить на своем пути и втоптать в землю. Трофим, задыхаясь от гнева, кричал:
— Не пущу!.. Зверье!… Варвары!..
Чубатый детина, похожий на цыгана, в лихо заломленной папахе подскочил к нему с похабной бранью.
— Жить надоело? — Ударил плетью, громоздя одно ругательство на другое.
— Варвары!… Дикая орда!… — продолжал кричать Дорогин, не двигаясь с места. Стадо остановилось перед его раскинутыми руками. Яки сопели, опустив головы.
— Здесь — сад! Плодовые деревья…
— Тебе плети мало? Угощу дулей! — чубатый сунул к носу Трофима рубчатую гранату. — Смешаю потроха с бычьей шерстью!
— Неужели ты матерью рожден? Однако бешеной сукой!..
Прибежало несколько таких же архаровцев, и они смяли Трофима, оттащили в сторону…
Холодной ночью, оскорбленный, исхлестанный шомполами, он ползал по саду и хворостиной отгонял от яблонь чудовищно волосатых яков, казалось, сохранившихся в неизменном виде со времен зарождения жизни на земле. Но разве он, одинокий, полумертвый человек, мог спасти сад? Трещали яблони, падали отломленные ветки, стонала земля под копытами разъяренных животных. А дом готов был развалиться от пьяного топота, диких песен и криков.